КАК Я
СГЛАЗИЛ ГЛАВУ ТАДЖИКИСТАНА, ИЛИ ПОЛЕТЫ ВО СНЕ И
НАЯВУ
Из достоверных
источников узнал, будто мой бывший начальник
Данилин пишет мемуары и одну из глав начал со
слов: «Гутионтов всегда был сказочно капризен».
Это вынуждает меня
сказать горькую правду: с Данилиным я однажды
летал в Душанбе писать отчет со съезда комсомола
республики. Надо сказать, Юру связывали с этим
городом родственные связи, поэтому, когда
местные комсомольцы нас не встретили, он просто
позвонил школьному приятелю Толе Назарову — и
тот прикатил за нами в аэропорт ровно через
двенадцать минут. Так что тот разнос, который
устроил член редколлегии «Комсомолки» тамошнему
первому секретарю ЦК комсомола, можно было бы
считать и излишним.
Но Юра (в сугубо
воспитательных, как сказал, целях) сначала
выявил, выстроил по стойке «смирно» и сурово
отчитал всех разоблаченных в невстрече, а в
завершение экзекуции потребовал, чтобы обратные
билеты (а улетали мы через неделю) были
представлены нам во избежание дальнейших
необязательностей немедленно. Добавил: «У вас
есть замечательный рейс, в 18.30, так вот нам это
очень удобно». Через полчаса терроризированные
Данилиным комсомольцы принесли билеты, Данилин
их тщательно изучил, установил, что рейс
действительно в 18.30, — и мы приступили к
выполнению редакционного задания.
Редакционное задание
выполнялось посредством предваряющего
собственно съезд изучения доклада первого
секретаря и разбавления выписанных из этого
доклада абзацев абзацами сугубо лирическими,
создававшими иллюзию, будто мы просто купаемся в
молодежной стихии и даже получаем от этого
удовольствие. Что, в свою очередь, разумеется,
абсолютно не мешало нам закончить отчет со
съезда за пять дней до его начала. Единственной
трудностью было участие в процессе местного
журналиста по имени Хулькар, которого контора
планировала взять своим собкором, и мы с
Данилиным должны были таким образом проверить
его в действии.
Проверка удалась на славу.
Уже на следующий день коллеги доверительно
сообщили, что мы, оказывается, разоблачены в
насмешливом отношении к тексту отчетного
доклада и начальники этим очень обижены.
«Откуда же они о нашем
отношении узнали?» — «Восток, ребята,» —
отвечали нам многозначительно, и Данилин сделал
выводы. Было это как раз перед обедом в каком-то
совершенно особом месте, куда как раз и
собирались нас везти коллеги. И перед посадкой в
машину Юра ласково обратился к кандидату в
собкоры, называть которого правильно, впрочем,
так и не научился. «Хульрак, — спросил его
Данилин, — а зачем вы, голубчик, сказали нашим
хозяевам, что нам их доклад показался неудачным?»
«Я всегда им говорю правду в глаза!» —
отрапортовал тот. «Так вот, голубчик, — сказал
Данилин, — в следующий раз, когда вам захочется
сказать кому-нибудь правду в глаза, говорите ее
исключительно от своего имени. А на обед мы вас не
берем». Закрыл дверцу автомашины, и больше с
Хулькаром мы не виделись.
Но так или иначе, отчет о
съезде мы написали быстро.
Поэтому у меня оказалось
много свободного времени для укрепления дружбы с
данилинским школьным приятелем Назаровым,
кстати, известным диссидентом, который
переписывался с Сахаровым, за это сидел, а также
разводил дома местную экзотическую живность
(попытку подружить меня с домашней гюрзой я до
сих пор вспоминаю с холодком по коже). Наша
укрепляющаяся дружба с Назаровым у Данилина
вызывала определенную ревность, ибо сам он не пил
и старался проводить время у родственников. Но я
все его претензии мужественно игнорировал и даже
не пошел на открытие съезда, потому что накануне
ночью у нас с Назаровым были пельмени.
Что было у нас следующей
ночью, я уже не помню, но на второй день идти на
съезд все-таки пришлось — в основном из-за
несносности характера моего начальника. С
понятным отвращением я расположился в ложе,
нависавшей непосредственно над столом
президиума, причем отвращение усугублялось
нелепыми рассуждениями Данилина о пользе
разного рода воздержаний. Что, правда, было
некоторым образом компенсировано в перерыве, так
как у Данилина жали ботинки, он их, сидя в ложе,
снял, а потом одного не обнаружил. Оказалось, его
украл скучавший во втором ряду важный генерал, на
которого Данилин во время поисков смотрел
недоверчиво, но обвинений не предъявлял.
Генерал, в свою очередь,
тоже смотрел на Данилина сурово, пока не
раскололся. После перерыва генерал все время
весело смеялся своей шутке и предлагал коньячку.
Обиженный Данилин сдержанно отказывался, и
смычку с армией я укреплял в одиночку.
А во время заседания был
только один заслуживающий внимания момент.
Тягучий ход съезда оказался прерван могучим
скандированием: «Ленин! Партия! Комсомол!», что
меня несколько встрепенуло, — это вдоль стола
президиума, кивая головой залу, пошел лидер
партийной организации Таджикистана тов. Расулов.
Меня грубо оттолкнули, на
бруствер ложи навалился какой-то
фотокорреспондент и стал целить телеобъективом
непосредственно в лицо первого секретаря.
Зрелище было специфическое, что я и отметил
неожиданно хрипло и достаточно громко: «Вот так,
бац — и нет Расулова!», — на что сам Расулов
отреагировал неприязненным взглядом, а Данилин,
еще не знавший, что у него украден ботинок,
всплеснул руками: «Что же ты, Гутионтов, говоришь,
голубчик!..»
Уже на следующий день мы
должны были из Душанбе улетать. Я пришел в
гостиницу от Назарова под утро и не успел толком
улечься, как в номер ворвались местные люди с
криками: «Горе!.. Горе!..» Оказалось, что в ночь
после комсомольского съезда Расулов таки
скоропостижно умер (неофициально мне рассказали,
что застрелился в процессе обострения разборок
внутри республиканского руководства). Что уже на
следующий день в Москве поставило руководство
газеты перед серьезными проблемами — в нашем
отчете со съезда был ритуальный абзац: «В работе
принял участие и выступил член ЦК КПСС, первый
секретарь и т.д». А официального сообщения о его
смерти все не было и не было, главный редактор и
нынешний спикер Госдумы не знал, что предпринять,
а на мои предложения добавить в текст
компромиссное «выступил и впоследствии
скончался» орал: «Прекрати идиотские шутки!..»
...Нас привезли в аэропорт
за час до вылета, извинились и оставили там одних.
Регистрацию на рейс почему-то все не объявляли.
Данилин начал волноваться.
Аэропорт был
подозрительно пуст. Наступило время отлета.
Данилин пошел в справочную: «Как с Москвой?» Не
волнуйтесь, сказали ему, все будет вовремя. «Как
— вовремя?! — бушевал Данилин. — Почему до сих
пор тогда нет даже регистрации?!». Пожалуйста,
пожимали плечами работники аэропорта; вышла
специальная тетенька, отметила нам билеты и ушла
обратно в недра. Кроме нас, желающих улететь в
Москву не появлялось. Время шло. Данилин
продолжал волноваться.
И только через шесть с
половиной часов мы узнали: единственный в этот
день рейс отбывал вовсе не в 18.30, как почему-то
показалось Данилину, а значительно позже. Но,
устрашенные его величием, комсомольцы попросили
вписать в наши билеты все, о чем он распорядился,
— не жалко.
Больше в командировки с
Данилиным я никогда не ездил.
Павел ГУТИОНТОВ
15.07.2002
|
