NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

БОЛЬШАЯ ИГРА СЕРГЕЯ МАКОВЕЦКОГО
Ему подвластна любая роль. Но Чикатило он играть отказался
       
Сцена из спектакля "Двенадцатая ночь"       
Остроумная коллега написала однажды, что Сергей Маковецкий – идеальный актер в том смысле, что он – абсолютно пустой сосуд, в который можно залить все, что угодно. Таким образом, ему подвластна любая роль, для него нет невыполнимых задач. И жизнь он проживает не одну, а сотни, но при этом – чужих, поскольку для постройки своей жизни и своей личности у него нет строительного материала. И нам никогда не узнать – кто он, собственно, такой, этот Сергей Маковецкий, поскольку он и сам забыл об этом за мельканием своих бесчисленных реинкарнаций.
       Это ли не повод поговорить о загадочной актерской природе – намного более загадочной, чем эффектный образ, созданный остроумной коллегой. Потому что правомочно ведь спросить: а кто заливает-то в этот сосуд свои разнообразные зелья?
       Сергея Маковецкого я выбрала в собеседники потому, что сегодня ему нет равных на пастбищах лицедейства. Потому что ему подвластна любая роль и для него нет невыполнимых задач. Что правда, то правда...
       
       — Сергей Соловьев сказал мне как-то раз, что хуже нет, когда актер начинает «думать». И очень смешно это изобразил. Актер не должен думать, объяснял он, поскольку это – задача другой профессии, а именно режиссера. Что же касается вашей профессии, многие вообще сомневаются – может ли актер думать? Да и вообще – человек ли актер?
       — Камни, ведра, огонь, снег – все это мы проходили. Стояли на голове, под водой, в скафандрах, играли «Чайку» с заклеенными ртами... Но все равно это исполняет актер. Когда я вижу одну форму – самую яркую, но только форму, я начинаю ждать: ну что еще упадет с неба мне на башку? Когда в форме существует живой человек, вот тогда мне безумно интересно смотреть.
       — Ты думаешь, когда играешь?
       — Я не занимаюсь подсчетами. Шаг вправо, два влево. Все как-то само происходит… Ты делаешь паузу – и слышишь, как зал в это время сербает носами, видишь, как женщина меняет носовой платок. И в это же время ты можешь фантазировать – о чем угодно, и все это связано, все вместе, все одна ткань… В эту секунду открыты все твои клеточки. Мозжечок еще не зашлакован. Это ум совсем иного плана. Не начитанность, не рассудочность… Это умение услышать.
       — Я дважды видела тебя в «Черном монахе», и ты играл по-разному. Понятно, что существует комплекс причин, отчего один спектакль не похож на другой. Но те изменения, которые вносишь лично ты в свою роль, – это что: спонтанная импровизация? маневр? интуитивное движение?
       — Когда Коврин умирает и его рука тянется к руке Монаха, в этот момент я вдруг понял: кровь течет из горла, сил нет даже ухватиться за эту руку — зацепись мизинчиком! За воздух, за последний миг… Это мне пришло в голову на сцене. Иногда наоборот – случайный жест дает новый импульс. Тело умнее, оно свободно. Я 20 лет в профессии. И для меня до сих пор есть вещи необъяснимые. Почему на 120-м спектакле, который мы знаем как облупленный, почему вдруг возникает Интонация? Что случилось? Ты никогда не говорил мне так «я тебя люблю». А у тебя вдруг губы задрожали… Почему сегодня? Что в эту секунду произошло в природе? Это чудо театра. Может быть, все оттого, что ты по-прежнему – живой человек?
       — Или по-прежнему ребенок? Ты наблюдал за их игрой?
       — Да! Детей не надо учить. Я огорчаюсь, когда вижу в кино, как детей заставляют «играть».
       — У тебя есть дети?
       — Конечно. И даже внук. Но не будем об этом, потому что когда говоришь «внук», сразу думают, сколько ж ему лет?
       — Ты боишься возраста?
       — Как бы я хотел сказать «нет», но боюсь, что постепенно происходит то, о чем сказал Чехов в «Черном монахе»: да, ты гений, но слабая человеческая оболочка не может быть вместилищем для гения. Тело усыхает, оно все теснее тебе, твоему таланту…
       — Допускаешь (в глубине души), что ты – гений?
       — Я?! Ты что, в самом деле! Я похож на дурака? Ни один умный человек так не думает о себе... А гений тем более. Можно, конечно, сказать себе: по большому счету, сыграно замечательно. Вспоминаю Швабрина – шикарно! Или балабановского Трофима. Или Макарова. Или Проводника из «Пьесы для пассажира». Царевич Алексей у Фоменко... Честно скажу – потрясающая роль, одна из моих любимых, вот где было удивительное перевоплощение. Я мыслил персонажем, был рядом и вместе... Дивная гармония. На Городничего очень надеюсь – нам есть о чем поговорить.
       — В «Ревизоре» все хотят Хлестакова. Тебе ведь тоже его сначала предложили. Но не нашли Городничего. Жалеешь?
       — Режиссер Римас Туминас мне сказал: ты для меня идеальный Хлестаков и идеальный Городничий. А я подумал: в кино, наверное, сыграл бы обе эти роли. Даже не хочу фантазировать, какой бы у меня был Хлестаков. Спектакль важнее, чем актерские амбиции. Да и Городничий – умница.
       — Когда ты это понял?
       — Конечно, Римас открыл мне замыленные глаза. Он говорил: я понимаю всю сложность твоего начала. Предлагаю тебе очень рискованную интонацию: человека с мокрыми штанами. А сон! Крысы пришли, понюхали и ушли! Значит, даже крысы тобой не заинтересовались, тебя уже нет! Но тебе не стыдно. Ты открыл душу. И эта душа требует прекрасного. А при этом – «в Сибирь законопачу», и глаз такой, что мороз по коже. Гениальный артист – он, Городничий, а не я.
       — Какой у тебя был самый первый актерский опыт?
       — У нас в Киеве, в школе 126, был прекрасный школьный театр, в котором я, впрочем, не участвовал и не собирался. И вот однажды был вечер Островского, и меня пригласили на роль Аркашки Счастливцева! Я был в восьмом классе. Цветы дарили – цветущие ветки вишни…
       — Упивался, стоя на сцене?
       — Сначала – только ужас, дикий страх. А потом вдруг забыл о том, что есть публика. Хорошо вам, трагикам, говорил я – и плакал. Не помню, что там я испытывал, но на какой-то момент забыл о зрителях, это точно. Наверное, это и есть «правда переживаний»?
       — Тебя учили по Станиславскому – проживать и перевоплощаться или по Вахтангову – играть?
       — Меня вообще смешат слова: он переживает, он живет на сцене. Лучше так: как здорово он играет! Русская школа – это прежде всего страсть. А Римас предлагает нам ИГРАТЬ страсть. Глаза наливаются кровью, пена у рта, жилы вздуты… Все это хорошо. Но когда есть еще и игра в страсть…
       — Дистанция?
       — Да, дистанция создает вокруг тебя пространство, в котором, помимо страсти, есть живой человек. Его биография, его желания. Играя, например, Яго, завинчивая эту игру – получаешь огромное удовольствие (и поражаешься, почему другие персонажи не понимают, что это игра). Все игра. И наш разговор с тобой – тоже игра. Но в этой игре есть главное – искренность. Нет искренности – меняйте профессию.
       — Но (к вопросу – человек ли артист) есть еще и твое сиюминутное состояние. Его ты тоже включаешь в игру?
       — Нас учили отключать его. Но я действительно живой человек, и мне никуда не деться от самого себя. Нельзя выходить на площадку стерильным – перестанут верить. Люди пришли в театр – с конкретной улицы, после конкретных новостей, взрывов и кошмара, как и ты. Я тоже прожил день – с бытом, с теми же новостями, с теми же пробками, с той же погодой. И вдруг я выхожу к ним весь в белом? Это же неправда. Да, я выхожу в роли Городничего. Но выхожу с тем, что сегодня произошло у меня. Зачем же это бросать? Меня обидели или обманули – я это использую и понимаю, где. Оно само открывается. Монолог тогда идет больнее, откровеннее, наотмашь. И твое состояние тебе не мешает, а помогает.
       — У тебя есть любимые актеры?
       — Раневская. Раневская. Раневская.
       — А конкуренты?
       — Я рад до смерти, когда вижу талантливую работу! Думать о том, конкурент он мне или нет? Да еще не вечер! О какой конкуренции можно говорить! Дай Бог работы нам всем. Гляди-ка, как фантастически играет собака. Вот мой конкурент. Чашку как будто хотят забрать, а она как будто не может с ней расстаться – заметь, никто ее не отнимает. Вот где игра настоящая, сколько страсти! Обожаю. Самые великие артисты.
       — У тебя кошка?
       — Кот. Вот бы уметь, как он – выражать столько взглядом и жестом! А то мы все говорим, говорим…
       — Ты веселый, смешливый человек. Но в твоем репертуаре совсем мало комедий. Почему?
       — Потому что их вообще мало. Потому что это самый сложный жанр. Я очень люблю играть комедию, фарс, это безумно сложно. В резких переходах найти органику – тогда будет смешно. А комикуешь – грустно. Чтобы получилась хорошая комедия, режиссер должен создавать зоны… скучной тишины. Нельзя, чтобы все время было смешно.
       — В жизни, наверное, тоже нужны такие зоны? Или можно, чтобы все шло успешно, по нарастающей – как у тебя?
       — Рассказать тебе, как все шло? Как и должно было идти. Не было ударов под дых – ролей, с которыми я мог бы не справиться. Нужная роль приходила в нужное время. Роли не опережали меня, но и не опаздывали. Знали, когда я готов.
       — Но ты не сыграл Хлестакова и вряд ли уже сыграешь…
       — Кто его знает. А вдруг явится режиссер, который мечтает о сорокалетнем Хлестакове?
       — Актер-мужчина – отчасти женщина, которая играет всегда. Это хорошо понимает Виктюк, у которого неспроста мужчины играют женщин…
       — Все это вы, критики, придумали. Кто вам сказал, что игра — приоритет женщин?
       — Мне так кажется. Как женщине.
       — Наоборот. Простая женщина, не-актриса, не справится с той мощной страстью, без которой нет театра. Ее скрутит. Это очень мужественная профессия. Заставить смотреть…
       — Любая женщина заставляет смотреть на себя. Вопрос, собственно, простой: тебе не хотелось быть женщиной? Понять, «что они чувствуют», как писал Жванецкий? Понять, как понимал это китаец-шпион в «М. Баттерфляй», который так долго играл женщину, что маска приросла к нему… Ты-то в этом спектакле играешь мужчину — и потому жертву…
       — Что вы чувствуете — и так не бином Ньютона. Мужчины больше знают о вас, чем вы сами.
       — Почему?
       — Потому что мы мужчины. Поэтому мы знаем, чего вы хотите НА САМОМ ДЕЛЕ.
       — Были роли, открывшие тебе что-то новое?
       — В женщине?
       — В профессии.
       — Новое открывает не роль, а режиссер, если он так дико талантлив, как Фоменко, Гинкас, Виктюк, Туминас. И не в профессии, а в тебе самом. Виктюк, например, увидел, что я уже накопил жалости и любви, чтобы сыграть безногого инвалида в «Рогатке»…
       — Они вытаскивают то, чего ты сам в себе не знал?
       — Да, хороший театральный режиссер умеет это.
       — Но ты и в кино работал с замечательными мастерами?
       — Кино, к сожалению (в силу специфики), использует то, что актер умеет и так. Приглашая тебя на роль, режиссер уже видит тебя – такого, как ты есть: вот с этой ролью справится Сергей Маковецкий. И безумно радуешься, когда вдруг возникает новая тема. Как это случилось со Швабриным. Мы не предполагали этой его раздирающей гордыни. Такие вещи возникают в процессе работы, и тогда – дикий восторг! Как проклюнулась в «Макарове» и вышла вдруг на первый план интимная, почти любовная, абсолютно безумная линия «человек – оружие». Что отметили, кстати, профессионалы.
       — Бандиты, что ли?
       — Ну, скажем так, деловые люди. Подошли ко мне – просто на улице и сказали, вежливо, не на «ты», очень мило: «Нам очень нравятся ваши отношения с «макаровым». Было любопытно наблюдать, как вы общаетесь с ним. Спасибо вам». У них-то другие отношения с железом…
       — Хотя в каком-то смысле крыша едет у всех, кто прикоснулся… Скажи, у тебя никогда не вызывало протеста то, что ты должен играть?
       — Однажды я даже выбросил сценарий. Просто не мог держать его дома. Мне предложили сыграть Чикатило. Нет, говорю, не хочу я копаться в психологии этого монстра. Ничего не берется из воздуха. Значит, ты должен заглядывать в глубины собственного подсознания…
       — Ты чего-то боялся? В себе?
       — Знаешь ли, странные фантазии вызывают в тебе порой странные изменения. Я не хочу рисковать.
       — Роль, значит, накладывает отпечаток на личность?
       — Если есть личность, или душа, — с ней, конечно, что-то происходит. Ты ведь знаешь, как актеры сходят с ума и даже умирают, потрясенные ролью. Но роль не может подменить собой человека. Иначе я превратился бы в амебу. Видишь, мы вернулись к началу: человек ли актер или сосуд для роли?
       — Тебя задели слова о пустом сосуде?
       — Нет. Наверное, так и есть. Но… Ты видела икону Святой Троицы? В центре там стоит Неупиваемая Чаша. Ее не выпить до дна, но она и никогда не перельется. Пойми меня правильно, я себя с этой чашей, Боже упаси, не сравниваю. Хотя все, о чем мы говорили, есть на этой иконе. Сосуд? Но сосуд из очень драгоценного и даже волшебного материала.
       — И все, что туда налито, волшебным образом там остается?
       — Вообще-то жутко. Я все помню. Всех своих героев. Все, что я сыграл. Все, что произошло. Какой же я пустой?
       
       Алла БОССАРТ
       
05.08.2002
       

Отзыв





Производство и доставка питьевой воды

№ 56
5 августа 2002 г.

Обстоятельства
Экономия на безопасности приближает техногенную катастрофу
Подробности
Бритоголовые пытались использовать десантников?
Лидер казахстанского «Демвыбора» получил семь лет колонии
«Тушите свет!»
Каспий сохнет по России
Расследования
Танцы на льду в исполнении Тайванчика и агентов ФБР
Московский окружной суд вынес приговор гольяновской ОПГ. Банда исчезла в зале суда
Отдельный разговор
Дело о $400 млрд. Портрет российской коррупции
Болевая точка
Как андийцы спасли Россию от позора
Политанальгетика. На территории Чечни действует подпольная прокуратура
«Неслучайный звонок в Панкисское ущелье»
Должна ли Грузия бомбить боевиков в Чечне?
Общество
Готовы ли мы противостоять «черной опасности»? Отклик секретаря Союза журналистов России на публикацию в «МК»
Люди
Черно-белая страна Дмитрия Бальтерманца. Он не увидел, как распался отлакированный его объективом советский миф
Власть и люди
Возможен ли в России суд присяжных?
Власть
Малосемейка. Зачем «питерские» слетелись на Минатом?
Власть и деньги
Водочный король отказался пить с властью на двоих. Тогда им решили закусить
Новости компаний
Таежные страсти «Енисейнефтегаза»
Четвертая власть
Судейская общественность ищет подход к журналистам
В Марий Эл и Саратове приняты законодательные акты, направленные против журналистов и свободы слова
Опрос Фонда защиты гласности
Геополитика
Информационные перестрелки на русско-грузинской границе
Инострания
Портфель - не кошелек. Министры Франции наконец дождались повышения зарплаты
Мир и мы
Полковника никто не слышит. Интервью с Виктором Алкснисом
Спорт
Последствия событий в Ярославле. Фанаты и милиция решили договориться по-хорошему
Телеревизор
Не раздевайтесь перед камерой
Вольная тема
«Истории от Леси Орловой». Курортный роман
Какой же янки не любит быстрой еды?
Сюжеты
На войне доверять нельзя никому
Августейшие в августе. Как проводят отпуска руководители страны
Хождение за морем в режиме простого туриста
Свидание
Большая игра Сергея Маковецкого
Театральный бинокль
Поколение ботинок «Dr. Martens»
Культурный слой
Супруги Черкашины, которые расширили Японию

АРХИВ ЗА 2002 ГОД
96 95 94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 36 35 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
23-24 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ


<a href=http://www.rbc.ru><IMG SRC="http://pics.rbc.ru/img/grinf/getmov.gif" WIDTH=167 HEIGHT=140 BORDER=0></a>


   

2002 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100