ЛЮБЛЯ
«Новая газета» и знаменитый
русский филолог, профессор университета в
Атланте Михаил ЭПШТЕЙН начинают новый проект
«ДАР СЛОВА». Мы дарим вам слова! Таких у вас нет!
«Если имена
неправильны, — отвечает Учитель на вопрос Цзы-лу,
— то слова не имеют под собой оснований. Если
слова не имеют под собой оснований, то дела не
могут осуществляться».
Конфуций
«...Слово управляет
мозгом, мозг — руками, руки — царствами».
Председатель
Земного Шара Велимир Хлебников (1914)
Необходимость
этого проекта профессор Эпштейн объясняет так:
«Во всех словарях русского языка советской эпохи
приводятся в общей сложности около 125 тысяч слов
– это очень мало для развитого языка, с большим
литературным прошлым. В словаре В. Даля – 200 тысяч
слов, в современном английском – 600 тысяч. С
русским языком происходит примерно то же, что с
населением. Население России чуть ли не втрое
меньше того, каким должно было быть по
демографическим подсчетам начала ХХ в. И дело не
только в убыли населения, но и в недороде. 60 или 70
миллионов погибли в результате исторических
экспериментов и катастроф, но вдвое больше из
тех, что могли, демографически должны были
родиться, — не родились: не приняла их социальная
среда из тех генетических глубин, откуда они
рвались к рождению. Вот так и в русском языке:
мало того, что убыль, но еще и недород. Мертвые
слова вряд ли можно полностью воскресить, хотя
солженицынская попытка заслуживает большого
уважения, — скорее нужно народить новые слова, не
на пустом месте, а произрастить их из древних
корней в соответствии со смысловой
потребностью».
Новых слов, которые Михаил
Эпштейн предлагает нашим читателям, ни в одном
словаре нет. Далее — опять цитата из Эпштейна:
«Каждое слово создается автором проекта и
передается всем подписчикам и читателям в
свободное пользование. Новое слово может стать
рефреном и мантрой предстоящей недели, паролем в
общении, предметом дальнейшей рефлексии и
литературного творчества».
Мы и далее будем знакомить
читателей с новыми словами и смыслами из копилки
Михаила Эпштейна.
В русской
эротической лексике явно не хватает
стилистически нейтральных слов. Как известно,
преобладающая дуальность русской культуры
наложила сильный отпечаток и на эту сферу,
которая резко делится на высокие, книжные,
поэтические — и низовые, просторечные, бранные
регистры.
лЮбля (ударение
на первом слоге, ср. «купля», «ловля») —
физическая близость, плотская любовь, любовь как
игра и наслаждение.
В русском языке слова,
обозначающие этот акт, можно разделить на
следующие категории:
архаически-книжные —
совокупление, соитие;
медицинско-терминологические
— коитус, половой акт;
канцелярски-описательные
— половая близость, сексуальное общение,
интимные отношения, супружеская жизнь;
поэтически-образные —
слияние, пронзание, «ловля соловья», «срывание
розы»;
матерные или
сленгово-непристойные — е... , траханье,
перепихиванье.
Возможно ли найти слово,
которое обозначало бы данное явление прямо,
пристойно и вместе с тем разговорно, не впадая ни
в архаическую велеречивость, ни в сухую
терминологичность, ни в канцелярщину популярных
брошюр?
Слово «лЮбля» (с ударением
на первом слоге) сочетает общеупотребительный,
стилистически нейтральный корень «люб» с
продуктивным суффиксом отглагольных
существительных (ср. «ловля», «гребля», «купля»,
«торговля»). Таким образом, в русском языке могут
быть по крайней мере два основных
существительных от корня «люб»: «любовь» и
«любля».
Введение нового слова тем
более оправданно, что в русском языке слово
«любовь» натянуто на слишком много смыслов,
которые в классических языках (греческом и
латыни) передаются по крайней мере полдюжиной
разных слов:
Eros (amor) —
любовь-страсть, влечение, вожделение
Storge —
любовь-дружба, привязанность, преданность
Philia —
любовь-симпатия, склонность, расположение
Pietas —
любовь-почитание, набожность, преклонение
Agape (caritas) —
любовь-милосердие, жалость, братолюбие.
Можно ввести
греко-латинские обозначения и для таких
разновидностей:
Mania —
любовь-одержимость, неистовство, беснование
Ludus —
любовь-игра, забава, утеха.
Слово «любля» могло бы
отчасти разнообразить русский репертуар этого
чувства и впустить под свое крыло по крайней мере
две разновидности любви — eros и ludus, в их
переплетении. Не было еще слова «любля» в наших
словарях, потому что сладостное это чувство,
рыцарски-восхищенное, пастушески-чувственное, не
умещалось в нашем сердце.
Да, так любить, как
любит наша кровь,
Никто из вас давно не
любит!
Забыли вы, что в мире есть
любовь,
Kоторая и жжет, и губит!
— обращался Блок в
«Скифах» от имени России к Западу. Да, такой
губительной любови-крови Запад давно уже не знал,
как мы не знали его франко-италийской любли:
эроса-лудуса. Ведь даже английское «make love, not war»
по-русски передавалось ожесточенно-пацифистски:
«любовь, а не война», тогда как нужно было бы
мягче: «любля, а не бойня».
Не пришла ли пора
восполнить этот исторический изъян? Быть может, с
новым словом и понятием отчасти изменится
эмоциональный настрой общества? — любовь
перестанет быть такой суровой, требовательной,
подотчетной, потому что часть наших радостей и
желаний перейдет из ведомства «любви» в область
«любли». Ведь уже не скажешь: «любля с родиной, с
народом, с партией, с трудящимися всего мира» —
все эти контексты, куда насаждалась идеологема
«любовь», совсем не подходят для любли. Любовь
всегда «к» — к тому, кто ее, может быть, и не
замечает: у тебя любовь к родине, а что ей до тебя?
А вот с люблей так не бывает, она всегда «с», как
жизнь и игра. Любля — любовь-игра, погоня,
увлечение, опьянение, ловля, беготня, прятки,
настигания, кружения. В отличие от любви любля не
превращается в священный долг или
мироспасительное действо. Теперь у каждого есть
выбор, как любить, — на «овь» или на «ля».
Примеры:
Одна совместная ночь в
гостинице — и долгие годы воспоминаний. В
рассказе Бунина «Солнечный удар» то, что
случилось как любля, с разлукой переходит в
любовь…
Олег подолгу наблюдал за
люблей голубей, черепах и прочих невинных тварей,
преисполняясь нежностью к природе, которая
никого не обделила этой радостью.
То, что происходило между
ними, было не любовью в высоком и невнятном
значении этого слова, а скорее люблей, но такой
веселой, счастливой, что и не думалось о любви:
просто вино жизни играло и пенилось в них.
«Любовь — сначала, а любля
— потом», — сказал старик Погодин в наставлении
молодым.
Наше общество движется от
«овь» к «ля». Уже не кровь, а купля. Уже не церковь,
а торговля. И значит, уже не любовь, а любля. Новая
нота в музыке русской революции: ля-ля-ля.
«Любовь» — это жемчужное
слово нашего Средневековья. Как всякое наследие,
его нужно хранить и приумножать. Мы знаем любовь
как священное право и долг, любовь к Богу, матери,
семье, ближним... Но когда же мы дозреем до
Возрождения? Когда появится у нас ренессансное
понятие «любля», в котором все мироздание светло
улыбается человеку своим чувственным блеском?
Любля — это Венеция,
«золотая голубятня у воды», как писала Ахматова.
«Любля» — слово мягкое, как воркотня; его хочется
погладить, как голубя. Любля — это «Темные аллеи»
Бунина: вуалька, перчатка, шпильки, фиалки, легкое
дыхание, зеленоватый чулок, теплое розовое тело...
Достоевский, Толстой, Чехов, Блок, Маяковский —
все писали про любовь, и только Бунин сумел найти
чарующие слова для любли. Впервые предстала у
него любная Русь — жемчужная, сиреневая,
персиковая, васильковая, золотая, с румяными
гимназистками, чуть пьяными от мороза... А
впрочем, еще Пушкин — разве он любовные стихи
писал? Скорее, любные. «Ходит маленькая ножка,
вьется локон золотой». Это все — «ля», а не «овь».
Михаил ЭПШТЕЙН
22.08.2002
|
