ДРУГ ИСТИНЫ И ПЛАТОНА
Опыты персональной
журналистики в подмосковном селе
Что знала я
о Чугунове, отправляясь в подмосковную
деревеньку Сверчково?
Издает газету, судится с
властями. Подал в Европейский суд. Дело принято к
рассмотрению. Бандиты переломали газетчику руки.
Чтобы не писал и не жаловался. А еще я знала, что
он доит коров и охраняет его беспородный пес
Ирбис.
Все так и оказалось.
Деревня — одна улица и пять стареньких домов.
Столько же мощных коттеджей, без всякого стыда
взирающих на умирающую или уже умершую деревню.
Ирбис — не охрана Чугунову. Это понятно сразу.
Меня признал за свою. Облапал. Радовался. Визжал.
Отзывается Ирбис на любое имя, потому что ни один
дачник, который приходит к Володе Чугунову за
молоком, еще ни разу не назвал собаку ее
собственной кличкой. Киргиз, Штирлиц — как
только ни назовут…
Молочник вполне сошел бы
за разночинца середины XIX века, если бы не тихий
взгляд, каким он смотрит на мир. Незлобивость —
первое, что замечаешь.
— Ой, кто это отгрохал
такой домик? — с коммунистическим задором
вопрошаю я.
— Крупье, — тихо
отзывается молочник.
— Ничего себе, нахапал в
рулетку.
— Крупье не играют. Им не
разрешается. Я вот тут недавно читал про казино.
Очень тяжелая работа у крупье. Нормальный
человек живет… Ну как все люди, — уклоняется
Чугунов.
И так обо всех обитателях
коттеджей.
Когда вовсю завечерело,
Чугунов включил свет на столбе перед домом.
Столбы поставили хозяева коттеджей. Дальше дома
Чугунова столбов со светом нет, потому что
коттеджи кончились.
Так за что
сломали руку тихому человеку. За что били?
Есть причина, и она одна:
Чугунов как гражданин знает свои права. Когда их
нарушают, он хочет знать, кто именно? Узнает и
через свою газету извещает об этом мир. Но вот что
совсем невыносимо в нашей прекрасной стране:
Чугунов требует восстановить его в правах. Если
права нарушило государство, оно должно быть
наказано. Проблемы весовых категорий Чугунову
неведомы.
Теперь самое главное —
откуда воля довести все до конца? Чего бы это ни
стоило.
Чем крепится эта тихая,
незлобивая личность?
Он не блаженный. Он — от
мира сего. Его отличие от многих в том, что он
нашел в этом мире якорь, с которого никогда не
сорвется.
Мне понадобятся долгие
часы беседы с молочником, мне понадобится
вызвать к жизни горькие страницы моего
профессионального бытия, чтобы понять, что это за
якорь.
…Все началось с моего
любимого Мишеля Фуко. Листаю томик, пока Чугунов
отвешивает творог обитателю коттеджа.
Читаю вслух: «Возможно,
что вы похороните Бога под тяжестью всего, что
говорите»…
С Мишелем Фуко молочник не
определился, как до конца не дочитал «Закат
Европы» Шпенглера.
— Верите в Бога? —
спрашиваю я.
— Верю… Но не могу
считать себя христианином.
— Почему?
— Да все из-за них…
— Из-за кого?
— Греков…
— Каких греков, Володя?
— Древних греков, —
явственно отвечает молочник.
Он читал в детстве мифы
Древней Греции. Они заворожили детскую душу и до
сих пор не отпускают.
— А кого у греков любите?
— Перикл, Платон, Сократ.
Жаль, что у Сократа все изустно передано.
Интересно, какая у него собственная речь была…
Выдержал долгую паузу и
завершил разговор о Боге: «Если искать примеры из
истории, я, скорее всего, Юлиан-Отступник».
Он пытался отследить свой
интерес к грекам. Однажды ему попался Карл Густав
Юнг. Он и объяснил: «Понимаете, греки не знали
ограничений. То, что нам кажется моральным или
неморальным, для них это не существовало. Я так
понимаю: в греках было такое выявление
человеческого в человеке, что сейчас это просто
невозможно… Вот и все!»
Нет! Не все. Чугунов
закончил сельхозтехникум. Специалист по
электричеству. Жил себе да жил. Случилась
перестройка. Съезд народных депутатов. Сахаров,
Афанасьев…
Поразил Сахаров. С него
все и началось! «Хожу по слесарной с приемником.
Не выпускал. Он барахлит… волна на волну
набегает. А там Сахаров. Они его захлопывают, а он
продолжает говорить».
Так
началось включение в общественную жизнь.
Баллотировался в разные собрания. Увы. Горечь
возникала не от поражения. Понял, что существует
мошенничество на государственном уровне.
Вышел из всех партий, в
которых состоял. Пять лет издает собственную
газету. В народе ее называют «Чугункой». Сам
сочиняет. Набирает. Едет в типографию. Сам по
почтовым ящикам раскладывает.
Последняя эпопея
посвящена битве за права тысячи акционеров
птицефабрики. Отобрали у акционеров
принадлежащий им земельный пай. А земли где? В
Истринском водохранилище. Это сколько же
коттеджей можно построить и продать…
Все местные суды Чугунов
проиграл. Подал в Европейский суд. Сначала
акционеры посмеивались: «Да кому мы нужны в твоем
Страсбурге?»
Чугунов объяснял, что мы —
люди. У нас есть права. Они нарушены мошенниками.
Права надо восстановить. Нам должны возместить
ущерб.
Первая партия документов
отправлена. Свои подписи поставили акционеры.
Первой стояла фамилия Гусыниной.
Пришел ответ. Дело,
обозначенное грифом «Гусынина и другие», принято
к рассмотрению. Гусынина встретила Чугунова и
сказала: «Володя, правильно говорят твои древние
греки: Платон — мне друг, а истина — больший
друг».
Примеру Гусыниной
последовали другие обобранные государством
люди.
Он косил
сено. Шел двенадцатый час ночи. Косил минут сорок
пять. И все сорок пять минут у кромки поля стояли
они. Бандиты. Вышли из машины и ждали. Чугунов
понял, что грядет недоброе. Хотел запомнить номер
машины, но постеснялся. Так и сказал: «Неудобно
при них номер рассматривать».
А им было удобно убивать
человека. Сломали руки. Оставили окровавленного
около сарая. Спасибо дачникам. Утром пришли.
«Скорую» вызвали. Лежал в больнице. Сделали
операцию. Железками стянуты кости. Пришлось
объяснять Европейскому суду причину задержки
документов.
Местная милиция,
прокуратура в рот воды набрали. Милиционер
приходил однажды и сгинул.
Сегодня Чугунов готовит
тридцать четвертый номер. Те, кто руки ломал, те,
кто заказывал, не знают, что у человека, кроме
тела, есть дух.
Не спрашиваю, откуда дух.
Вижу, чувствую... Дело совсем не в том, что полки
ломятся от Леви Стросса, Лотмана, Платона,
Бердяева, Фуко. У кого их сегодня нет… Дело
совсем в другом.
Он в них уверовал. Это —
его религия. Сократ с Платоном не просто были. Они
есть. В полном согласии с древними греками
Чугунов знает, что у мира нет ни начала, ни конца.
Как любил говорить Мераб
Мамардашвили: закрепим следующую мысль.
Мысль такая.
Древнегреческая: «Нечто должно быть всегда. Это
есть всегда. Никогда не начиналось и никогда не
исчезнет». Вот отсюда сила духа. Отрезанный от
мира Чугунов не знает, что такое одиночество. У
него великие собеседники. Его не может потрясти
даже то, что произошло с ним. Ведь уже распят
Христос, сожжен Бруно…
В чем
главная журналистская фишка Чугунова?
Например: он рассказывает
про суд по делу акционеров. Наблюдения за ходом
процесса обладают не только юридическим
статусом. Чугунов ищет параллели в мифологии,
истории. Кого же она, судья Мильченко, напоминает
молочнику? Нахмуренные брови, тяжелый взгляд,
устремленный на говорящего. Может, так выглядела
жена Зевса Гера? Сходство не только внешнее. Есть
отличия. О них Чугунов не захотел писать. Пощадил
женское самолюбие. Заметил, что у судьи
древнегреческое имя — Лариса. Что означает
чайка.
На страницах «Чугунки»
Чайка получит свое — истец проиграл. История на
этом не кончается. Мы ведь усвоили: нечто не
исчезает. Не исчезает и правда о мошенниках.
Сверчковский молочник
доподлинно знает права и свободы гражданина,
добытые всем ходом европейской цивилизации.
Листая конвенцию прав
человека, Чугунов размышляет над проблемой
ограничения прав. Единственное ограничение
своих прав он признал бы только в одном случае —
если оно способствовало бы общественной пользе.
Те, кто нарушает его права,
давно забыли это гениальное изобретение
свободного ума, готового добровольно себя
ограничить. Оппоненты Чугунова пекутся только о
своем кармане.
– Читайте
своего Фуко, а я коров пригоню. Через час пришел. Я
решила все-таки коровушек проведать. Хорошее
молоко дают. Всем дачникам нравится. Чернушка
отелится в марте.
Снял резиновые сапоги. Дал
мне. Сам надел валенки с галошами. Идем. Месим
грязь. Льет холодный дождь. Ничего себе, пригнал
коров… Сколько же еще идти? Чуть не падаю с
обрушенного мосточка.
Вышли в поле. Вот они,
красавицы. Чугунов беседует с ними. Они его
понимают с полуслова.
На природе Чугунов
встраивается в другие ритмы. Не перестаю
удивляться, как в нем гармонично сочетаются верх
и низ бытия. Да не сочетаются. Как сказал знакомый
молочника Ясперс: все мыслимое едино.
Да, едино: Сахаров, Фуко,
пеструха, кролики.
Завидная цельность бытия.
Культурой взращенное достоинство, чего не могут
учесть ни бандиты, ни власть предержащая.
Отсутствует орган восприятия таких натур.
Бродим по
селу. Зашли в крайнюю избу. Здесь живут
пенсионеры. Горячевы.
Сергей Степанович всю
жизнь отработал машинистом тепловоза. Зинаида
Михайловна — на стекольном заводе. Если сложить
две пенсии — до трех тысяч недотягивает. Сергей
Степанович — старожил. Помнит, как здесь
свирепствовали немцы при отступлении. Дома
поджигали.
Мясо на рынке купить не
могут — дорого.
— А так… все хорошо, —
приговаривают.
Заболеешь — врача не
докричишься. Телефона нет.
— А так… все хорошо.
— Володь! Это не твоя
сродственница будет? — Взгляд на меня.
…Мне дают огромную тыкву.
— Ты ее топориком разруби
на часточки…
— У меня нет топора.
— Господи! Как без топора
живешь? Прикупи и разруби тыквочку.
Тыкву берем с собой
…Странное дело, какая-то
легкость во мне объявилась. С чего бы это? Только
потом я поняла, что все время пребывания в доме
Чугунова решала свой больной вопрос. И — решила.
Дело в том,
что я — учительница. Рано или поздно ты все равно
задашь себе этот вопрос: имеет ли смысл годами
заходить в класс с Толстым или Пушкиным…
Я помню своего ученика
Колю Решетникова сразу после изучения «Войны и
мира». Он был потрясен: «Война и мир» написана, и
ничего не случилось?! Нельзя, чтобы ничего не
случалось».
Я пыталась объяснить Коле,
что случались мы, прочитавшие эту книгу.
Страдания Коли не прекратились. Он написал не ту
дипломную работу, какую от него ждали. Потом
открыто сражался за Солженицына и странно исчез.
…Наступил день, когда мои
учительские тревоги артикулировали мои ученики.
Выросшие. Шло глухое время застоя. Они пришли ко
мне и рассказали, что была у них идея суда надо
мной. Их учительницей. У них была статистика: кто
оказался под чарами Толстого — меньше всех
преуспел в жизни. А вот стойкие, с иммунитетом к
слову, преуспевали и даже становились ректорами
престижных университетов.
Они пришли рассказать, что
суд не состоялся. Но модальные тонкости не имели
никакого значения. Было ощущение, что суд идет.
«Прокурором» оказался мой любимый ученик.
Потом пришло время
щенячьего визга: какое счастье, что нет ни
Толстого, ни Достоевского — с учительской
миссией русской литературы наконец-то покончено.
Имеем право ничего не читать. Не чи-тать…
…И все это время
сверчковский молочник собеседовал с великими, не
усомнившись ни на минуту, что вначале было СЛОВО.
Вот якорь, с которого он никогда не сорвется.
Так что же делать? Читать!
Веровать в Слово. Кто-то точно сказал: слово
обладает не статусом мысли, а статусом бытия.
Владимир Чугунов доказал
это.
Эльвира ГОРЮХИНА,
Сверчково, Московская область
11.11.2002
|
