НЕЛЬЗЯ МОЛЧАТЬ. А ГОВОРИТЬ НЕ ХОЧЕТСЯ
Молчание,
говорят, знак согласия. Это верно. Отчасти. Не
всегда. Вот Пушкин, например, в финале своей
трагедии «Борис Годунов» написал: «Народ
безмолвствует», то есть молчит народ. Но у
Пушкина это никак не похоже на согласие. Это даже
вроде сопротивление или, по крайней мере,
раздумье.
Вот и автор этих строк,
никак не склонный в силу характера ни к какому
сопротивлению, находится все же в состоянии
горького раздумья.
Жизнь идет – Москва сияет.
Траур быстро начался и быстро кончился. Все
намеченные представления, презентации, юбилеи
состоялись. Заметно уменьшилось количество
зрителей в театральных залах, это правда. Но там,
где с халявой и последующим банкетом, – там даже
не уменьшилось. И где особенно весело – так
посетителей тоже не убавилось. Можно понять:
жалко терять золотые дни жизни, сколько их
осталось-то?!
А вот этот последний
вопрос встал как-то особенно конкретно. Стрелка
нашего компаса не всегда будет показывать на
НОРД-ОСТ, мы движемся, но подводные камни могут
оказаться и на других направлениях.
Беда «Норд-Оста» не ушла.
Тысячи родственников и друзей сотен побывавших в
ужасном плену – и погибших, и травмированных, и
жестоко спасенных – толкутся у запертых дверей
больниц, мечутся среди деловитой ежедневности
мегаполиса в поисках людей, средств, поддержки,
ответов.
Нельзя сказать, что молчат
те, кто должен ответить. Делаются заявления,
даются обещания, корректируется курс дальнейших
действий. Телевидение раз за разом показывает
сам факт нападения на театр. Среди танцующих
летчиков с игрушечным оружием — сильный проход
героя миманса со смертоубийственным стволом в
руках.
Почти невероятно – все же
снималось! Техника позволяет вести непрерывную
«многоствольную» съемку разных частей зала. Не
ведаю, как на этот раз было в «Шарике», но
вообще-то в больших дворцах при многолюдстве в
зале и на сцене под прицелом телекамер — и
коридоры закулисья, и лестничная клетка. И перед
экранчиками, на которых это показывается, сидят
дежурные, и постоянная охрана при входе и на всех
главных стыках здания. Куда ж смотрели-то? Откуда
возникла неучтенная вооруженная массовка в
пятьдесят человек?
И город, и его милиция — в
состоянии непрерывного усиленного варианта
несения службы. Куда ж смотрели? Говорят:
«Понимаете, все это готовилось тайно. Бомбы
привозились под видом кислородных баллонов,
боевики говорили, что они строительные рабочие.
Никогда они не ходили большими группами, а все
норовили по два, по три человека. Поэтому и не
было заметно. Понимаете?».
Понимаем. И все-таки
недоумеваем: а где же зоркий глаз профессионалов
из силовых и секретных служб в мире, в котором
бурлит терроризм, в стране, в которой идет война?
Вот это для начала надо бы
признать – война у нас идет. Война. Сколько раз ни
заявляли: «Ну вот, теперь все, с сегодняшнего дня
– все, нет больше войны, пошла нормальная жизнь с
некоторыми трудностями», а она идет. Война.
И по военному счету
положить пятьдесят атакующих, но при этом
потерять в два с половиной больше своих – нельзя
назвать успехом. Скажут: они же на мирных жителей
напали, на ничем не защищенных! То-то и страшно,
что оказались эти мирные жители незащищенными.
И вот две недели миновали
с того. Предыдущие дни тоже были страшными. Но
все-таки смерть пришла в тот день. И вместе с ней в
странном контрасте прозвучали из многих
авторитетных уст слова: «Победа!», «Наконец-то в
полном взаимодействии сработали все службы!»,
«Альтернативы не было!». (Ну последнее у нас
звучит всегда и по любому поводу.)
Голоса обрели
металлический призвук грозной уверенности в
полной своей правоте. К сожалению. Нередко
двоились смыслы речей. Сообщалось: «Масхадов —
пустая фигура, никем он давно не командует. И
потому вести переговоры с ним нельзя».
Говорилось: «Все нити ведут к Масхадову. От него
исходят приказы. И потому вести переговоры с ним
нельзя».
Ничего не говорилось о
том, что за газ был применен, не только
любознательным, но и врачам, которым предстояло
бороться с отравлением, тоже ничего не
говорилось. Потом сказали: «Обычная медицинская
анестезия, только в усиленной концентрации». А
через короткое время: «Китай крайне интересуется
составом примененного газа и по этому поводу
даже посылает специалистов». Господа китайцы,
вам же русским языком сказали: «Анестезия!». Или
китайцы больше нашего знают?
Ответственное лицо ясно
заявляет: «Пропавших без вести нет!». А женщина с
фотографией в руках: «Сын пропал. Пошел тогда в
этот театр и пропал». Лицо: «Да успокойтесь,
пропавших без вести нет!».
Не всем сумели помочь. Это
трагично. Потому что спасатели хотели помочь и
рисковали для этого жизнью – об этом тоже не надо
забывать. А вот террористам, видимо, помогать
выжить и не собирались. Можно понять: вы
грозились смертью, получите ее сами!
Только все-таки торчат в
памяти страшные, черные, закутанные фигуры
женщин-бомбисток. Лишенные всего и всех,
гражданки Российской Федерации, они пришли
убивать и гибнуть. Из какого ада они пришли? Кто
еще идет оттуда? Чтобы судить об этом, надо бы их
судить. Но их нету.
Видишь сводки
социологических опросов, говоришь с хорошими
знакомыми, слушаешь разговоры в транспорте – не
все, но многие, кажется даже большинство, – за
войну. «Надо бить! Надо добить!». «Не о чем
говорить! А жертвы… что ж, мы за ценой не постоим.
Держава дороже!».
Может быть, может быть…
Только жутковато… Странное у нас сознание. Ведь
в глубине души большинство из нас пешехода-то не
уважает. Если я в машине еду, то, стало быть, у
меня, может, государственное дело, а он чего идет,
путь мне пересекает? Небось по своим личным
нуждам? Ну и нечего шляться! Уступай дорогу!
Тревожно, что в
большинстве и пешеходы, кажется, за это голосуют.
Такие вот особенности национальной демократии.
Сергей ЮРСКИЙ
11.11.2002
|
