ПОД СОЗВЕЗДИЕМ ИЛЬИЧА
20 лет назад умер Л.И.
Брежнев
Есть
анекдот и анекдот. Один – фольклорный,
родившийся в советскую эпоху, другой –
исторический, так, как понимали этот жанр в
позапрошлом столетии. Пример первого:
«Энциклопедическая справка в словаре XXI века:
Брежнев Л.И. – мелкий политический интриган
времен Сахарова и Солженицына». Примеры второго
жанра — перед вами. В них Леонид Ильич и похож, и
не похож на фольклорный образ.
В исторических анекдотах
перед нами более многомерный персонаж. Он не чужд
романтизма, сентиментальности. И одновременно
похож все на того же Царя Гороха. Так-то оно так,
но отчего же 54% россиян на риторический, почти
некрасовский вопрос фонда «Общественное мнение»
«При ком жилося весело, вольготно на Руси?»
отвечают: «При Брежневе»? (Для сравнения: при
Сталине хотели бы жить 8% сограждан, при Горбачеве
– 2%, а при Ельцине – 1%).
Как-то в 70-е
годы «Правда» поместила «историческую»
фотографию, на которой было запечатлено одно из
совещаний в политотделе 18-й армии.
На снимке был изображен
начальник политотдела полковник Брежнев в
момент своего выступления. Казус заключался в
том, что рядом на снимке оказался опальный
диссидент Петр Григоренко, разжалованный к тому
времени из генералов в рядовые и объявленный
сумасшедшим. Сослуживец Брежнева по 4-му
Украинскому фронту в Карпатах, начальник штаба
8-й стрелковой дивизии подполковник Григоренко
тоже выступал на том совещании. «Я в это время,
скромно примостившись на корточках, делал записи
для своего предстоящего выступления и каким-то
образом попал в кадр. Фотография в «Правде» – это
явный недосмотр. Но откуда нынешним редакторам
знать в лицо какого-то диссидента, да еще в том
виде, как он выглядел более тридцати лет назад».
Неплохо изучивший
Брежнева Григоренко много лет спустя вспоминал о
том, как часто менялись маски на его лице: «За
девять месяцев моей службы под партийным
руководством Брежнева я видел следующие
выражения его лица:
—
угодливо-подобострастная улыбка; надевалась она
в присутствии начальства и вмещалась между
ушами, кончиком носа и подбородком, была как бы
приклеена в этом районе: за какую-то веревочку
дернешь, и она появится сразу в полном объеме, без
каких бы то ни было переходов; дернешь второй раз
– исчезнет;
— строго-назидательное;
надевалось при поучении подчиненных и
захватывало все лицо, также без переходов,
внезапным дерганьем за веревочку; лицо вдруг
вытягивалось и делалось строгим, но как-то не
по-настоящему, деланно, как гримаса на лице куклы;
— рубахи-парня;
надевалось время от времени, при разговоре с
солдатами и младшими офицерами; в этом случае
лицо, оставаясь неподвижным, оживлялось то и дело
подмигиванием, полуулыбками, хитрым прищуром
глаза. Все это выглядело ненастоящим, кукольным.
Искусственность
выражений лица и голоса производила на людей
впечатление недостаточной серьезности этого
человека... За глаза в армии его называли – Лёня,
Лёничка, наш «политводитель». Думаю, что подобное
отношение к нему сохранилось и в послевоенной
жизни».
При встрече
с Брежневым, поминая недобрым словом Хрущева,
председатель Совмина Косыгин заметил:
— Да тут вот еще с одним
генералом начудил. Признали невменяемым, послали
в психушку и в то же время лишили звания…
На что Брежнев ответил: «Э,
нет. Постой. Какой это генерал? Григоренко? Этого
генерала я знаю. Так что не спеши. Направь все его
дело мне».
Когда же ему передали
дело, Брежнев спросил о Григоренко: «А где он
сейчас?». «Дома», — ответили ему. «Рано его
выпустили. Жаль!».
Злые языки
поговаривали, что полковник Брежнев был
«залетчик» и что на Малую Землю он попал не по
доброй воле, а по доносу, за «аморалку».
Племянница Брежнева
Любовь подтверждает факт фронтового романа с
воен-врачом Тамарой Р.:
«Часто спрашивают, была ли
любовь в жизни Леонида, человека романтичного и
чувственного, знавшего наизусть почти всего
Есенина и Пушкина. Да, была любовь.
«Какая это была женщина,
Тома моя! – сказал как-то дядя. – Любил ее как…
Благодаря ей и выжил. Очень жить хотелось, когда
рядом такое чудо. С ума сходил, от одного ее
голоса в дрожь бросало. Однажды вышел из
блиндажа, иду по окопу. Темно было совсем, ночь
была сказочная, с луной, звездами… Слышу, Тамара
моя за поворотом с кем-то из офицеров
разговаривает и смеется. Остановился я, слушаю,
как завороженный, и такое счастье меня охватило,
так что-то сердце сжалось, прислонился я к стене и
заплакал».
Однако, когда после войны
пришлось выбирать между амурной страстью и
карьерой, Брежнев предпочел вернуться к прежней
семье. Впрочем, роман на этом не закончился. Он
тянулся еще годы. Любовники то сходились на
время, то вновь расходились. Перебравшись в
Москву, Брежнев добился, чтобы его
«походно-полевой жене» выделили престижную
квартиру в районе Сокола… Но в конце концов он не
выдержал двойной жизни, порвав с возлюбленной».
Любовь
Брежнева сообщает много важных фактов, которые
еще предстоит досконально проверить историкам.
Когда в 1964 году она приехала в столицу для
поступления в институт, дядя распорядился
поселить ее в гостинице «Москва».
Она не понимала, почему ее
отец почти каждый день приводил к ней в номер
кого-нибудь из первых секретарей обкомов. Уже
после снятия Хрущева она сообразила, что номер
фактически использовался как «конспиративная
квартира». Яков Брежнев также был вовлечен в
заговор. Он как-то передал дочери отзыв брата о
Хрущеве: «Иванушка-дурачок, возомнивший себя
русским царьком»… Посвящая Якова в подробности
готовящегося переворота, Леонид Ильич
предупредил: «Учти, Яша, если Мыкыта узнает,
оторвет голову всем, никого не пощадит».
В 1980 году Любовь Брежнева
задала своему отцу нелицеприятный вопрос об
Афганистане. Яков Ильич принялся оправдывать
брата... «Справедливости ради хочу сказать, —
пишет Любовь Брежнева, — что дядя мой звонил
ежедневно Дмитрию Устинову и, употребляя
общепринятый фольклорный диалект, спрашивал:
«Когда эта блядская война кончится?». Злясь и
краснея, генеральный секретарь кричал в трубку:
«Дима, ты же мне обещал, что это ненадолго. Там же
наши дети погибают!»…
Подготовил Ярослав
ЛЕОНТЬЕВ
ЛЕНЯ–ГОЛУБЯТНИК
Не отсюда ли его любовь к
голубю мира?
Мало кто
знает, что Брежнев часто наведывался в
Днепродзержинск инкогнито. Здесь почти до
последних лет своей жизни оставалась его мама.
Она ни в какую не хотела переезжать к сыну в
Москву. Говорила: «Здесь мои подружки. Да и Лене
есть куда приехать ко мне». Лишь за пару лет до
своей кончины поддалась настойчивым уговорам
сына и невестки. Так и прожила почти весь свой век
в двухэтажном коммунальном домике на проспекте
Пелина (не Ленина).
Надо сказать, матушка
Леонида Ильича слыла в округе рачительной и
бережливой хозяйкой. И с этой чертой ее характера
связана одна байка, которую мне в свою бытность
рассказала пожилая продавщица продмага:
«Приходит как-то в наш
магазин матушка Леонида Ильича с полной авоськой
пустых бутылок. Развязывает ее и выставляет на
прилавок с добрый десяток пляшок (по-украински –
бутылок. — А.С.) Вот, говорит, хочу сдать. У меня
глаза округлились от разнообразия форм той
стеклотары. Я такой до того и не видывала. На
этикетках все заморские названия напитков. Я
обомлела и говорю ей: «Не могу принять такую
посуду даже у вас. Нестандарт. Неправильная
посуда». Обиделась на меня старушка, говорит:
«Леня из Москвы привез. С дружками пил. А она –
неправильная». И приняла я таки эту неправильную
стеклотару. По 12 копеек. А то еще бы припаяли мне
какую-нибудь политическую статью. Генсек – и
пьет заграничную горилку. Такого быть не могло…»
Леонид Ильич не только
любил выпить. Была у него одна еще большая
страсть. Больше футбола, хоккея, фигурного
катания, автомобилей (тоже заграничных) и
«Кабачка 13 стульев». Это голуби.
Первыми в городе, раньше
городских властей, о приезде в Днепродзержинск
Брежнева узнавали местные голубятники. И были
среди них ветераны, еще с молодых лет гонявшие
сизарей вместе с Ленькой Брежневым. И эта
привязанность к голубиным полетам переросла в
настоящую многолетнюю дружбу между Генеральным
секретарем ЦК КПСС и простыми
мужичками-металлургами.
Связь партии с народом
крепилась на высшем голубином уровне.
Леонид Ильич знал в лицо
(то бишь в клюв) многие голубиные пары, мог долго
рассказывать всякие давние истории и байки. А
свистел он, как признавали почти все ветераны
голубиного движения, оглушительнее и
пронзительнее всех. Бывало, приедет в город на
несколько часов, навестит матушку — и к соседней
голубятне. Попросит выпустить сизарей на
простор. Свистанет. Скажет: «Вот это жизнь!». И с
теми словами в Москву уедет… У него с юности в
городе кличка была Ленька-голубятник.
Уважительная кличка. Хотя
в годы его 18-летнего правления стала подпольной.
Анатолий СТЕПОВОЙ
ОЧЕВИДЕЦ
Меня
известие о смерти Брежнева застало в камере
Лефортовской тюрьмы. Я с моими товарищами попал
туда по политическим причинам – разочаровались
в утопии Советского Союза. Обществу необходимо
было искать какие-то пути выхода из кризисной
ситуации.
Ну что сказать о том
времени? Сейчас многие вспоминают его с
ностальгией: якобы при Брежневе и прилавки были
полны, да и вообще уровень жизни был намного
выше... На мой взгляд, это был период тупика и
гниения.
В конце 70-х — начале 80-х
мои родители жили в Сергиевом Посаде, мне
приходилось возить туда все продукты питания
вплоть до подсолнечного масла.
Но с другой стороны, время
социально-экономического маразма брежневской
эпохи — время чрезвычайно важное в плане
модернизации общественного сознания. Активная
часть советского общества искала новые,
альтернативные пути выхода из создавшихся
условий. Да, это была достаточно узкая прослойка,
но диссиденты, «кухни» и «курилки» существовали
и не только в столичных городах, а по всей стране.
Без этих лет поисков не было бы перестройки, и в
этом смысле брежневское время не было
бесполезным. Однако заслуги самого Леонида
Ильича здесь не было никакой.
Павел КУДЮКИН,
последний «политический» брежневской поры
11.11.2002
|
