NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

«ПРИЗНАНИЯ О ВЗРЫВАХ ДОМОВ В МОСКВЕ И ДАГЕСТАНЕ Я ДАЛ ПОД ПЫТКАМИ»
ПЕРВОЕ ДОБРОВОЛЬНОЕ ИНТЕРВЬЮ СОТРУДНИКА ГРУ АЛЕКСЕЯ ГАЛКИНА, НОЯБРЬ 2002 г.
       
Алексей Галкин. 2002 г.
  
       
– Четвертого октября на участке дороги между Моздоком и Братским на чеченской территории примерно в пятистах метрах от КПП нас захватили боевики.
       Дело в том, что мой командир — полковник Иванов Зарико Амиранович — давно был знаком с Висани — чеченцем по национальности, жителем Моздока. Он в советские времена был председателем колхоза. Никогда не поддерживал режим Дудаева, Масхадова — человек еще старой закалки.
       Висани длительное время сотрудничал с Вооруженными силами и попросил оказать ему помощь — перевезти в Россию своего младшего брата: из Братского в Моздок. А тогда уже был введен комендантский час, строгости на КПП, и пересечь границу было трудно.
       Насколько мне известно, встреча была назначена на КПП или вблизи КПП. Мы выехали на машине Висани, на «Волге» ГАЗ-21. Висани был за рулем, а нас было трое: я, Владимир Пахомов (старший лейтенант ГРУ. — Ред.) и полковник Иванов Зарико Амиранович.
       К контрольно-пропускному пункту мы подъехали довольно поздно. Брата на КПП не оказалось, и Висани сказал, что он, возможно, скоро подъедет, и предложил его встретить. Так мы углубились примерно на 500 метров на территорию Чеченской Республики.
       Это не было ни боевой задачей, ни специальной операцией. Одеты мы были в гражданскую одежду. У каждого при себе удостоверения, которые позволяли беспрепятственно проезжать через КПП...
       Когда мы отъехали от КПП метров на 500, на обочине заметили машину с выключенными фарами и габаритными огнями. Висани предположил, что его брат остановился здесь и ждет. Когда мы подъехали поближе, нам помигали дальним светом. Мы остановились. Висани пошел к машине.
       Разговаривали они минут пять, причем это была спокойная чеченская речь. Висани вернулся к нашей машине с каким-то человеком, который шел впереди, освещая дорогу фонариком. Этот человек осветил салон и заглянул внутрь. И в свете фонаря мы заметили у него автомат.
       В принципе к такой ситуации мы были не готовы. А он скомандовал сначала по-чеченски, потом по-русски: «Предъявите документы!». Начали оглядываться по сторонам — машина уже окружена. Наш командир вышел, достал свое удостоверение. Его схватили и положили на землю. Нас вытащили из машины. Начали избивать. Били прикладами по голове, ногами, били по почкам... Причем задавали единственный вопрос: «Какая твоя задача?».
       — Вышестоящее начальство давало санкцию на то, чтобы вы провожали людей? Кто-то из руководства об этом знал?
       — Руководителем группы был полковник Иванов Зарико Амиранович. Честно говоря, задачу определил он. Он мне сказал: «Садись в машину, поехали — ты мне поможешь». Остальное мне неизвестно. В принципе и задачи-то никакой не было, на сопредельную территорию мы не собирались. Просто хотели помочь человеку провести родственника через КПП...
       В общем, нас избили чуть ли не до потери сознания и начали волоком затаскивать в машину. Одного на другого положили между передними и задними сиденьями той «Волги», на которой мы приехали. Сели сверху сами и приставили к нам автоматы и пистолеты. А нашего командира, наверное, отвели в другую машину. Больше мы его не видели.
       — Они не стреляли, все происходило тихо?
       — Они стреляли возле головы. Приставляли пистолет или автомат и стреляли возле уха...
       — И на КПП никто не отреагировал? До них было всего 500 метров...
       — Мы были на сопредельной территории. Они, наверное, не имели никаких распоряжений по этому поводу. Тем более 500 метров — это в принципе довольно большое расстояние, достаточное, чтобы не услышать пистолетный выстрел.
       — Документы, которые боевики демонстрировали на видео, были действительно ваши?
       — Да, это были наши документы — удостоверения, которые были необходимы даже для проезда по российской территории.
       — А что касается блокнотов с расчетами для подрыва разных объектов и книжек с кодовыми таблицами для связи?
       — Это был не мой блокнот. Откуда он взялся, я не знаю. А книжка с кодовыми таблицами-позывными, чтобы не называть человека по имени и фамилии, действительно у нас была. Были также радиостанции «Моторола». Такими таблицами всегда пользуются для связи.
       — Куда вас, по вашему ощущению, доставили?
       — Это был город Грозный, но нам это стало известно месяца через три после захвата. Нас привезли, бросили в подвал какого-то дома. Я, честно говоря, даже не могу сказать, какой это был дом — многоэтажный, двухэтажный, частный... Все происходило с ударами и криками, вспоминать трудно...
       Нас рассадили по разным помещениям. С меня сняли пакет, чтобы я мог дышать. Я успел осмотреться: бетонный подвал без окон, без отдушин, туда даже луч света не пробивался. Вдоль пола шла металлическая труба. Ударами ног меня заставили упасть на землю. Руки и так были скованы наручниками, а они еще обмотали их колючей проволокой и с помощью нее притянули к трубе. Снова избили.
       Очнулся я в полной тишине и в таком состоянии пребывал очень долго. Меня вновь и вновь избивали. Времени для меня тогда не существовало. Не давали ни пить, ни есть, не выводили в туалет. Думаю, это продолжалось около недели. Как во сне. Были только короткие вспышки в глазах от ударов по голове, а потом я проваливался...
       — Бандиты, которые вас захватили, пытались выйти на ваших близких и родных?
       — Нет, не пытались. А наши товарищи не знали, где мы. Наших тел не нашли. И поэтому родственникам сказали, что мы пропали без вести. Только потом, ближе к Новому году, нашли отрезанную голову Зарико Амирановича. Долго не могли найти тело. Тело нашли в одном населенном пункте — на восточной границе Чеченской Республики, а голову — на западной, с прикрепленной ксерокопией документов.
       — В подвале, в котором вы оказались, были другие пленники?
       — Не было. Я был один в этом отсеке подвала. Но я периодически слышал крики Владимира Пахомова и Висани, который и по-чеченски пытался с ними договориться, и по-русски кричал: «Это какая-то ошибка, меня все знают. Мой брат сейчас меня ищет...». Сначала избивали меня, потом Владимира, потом заходили к Висани.
       Тех, кто нас захватил, я вообще не видел. Сначала нас ослепили ярким светом, а потом просто не давали поднять головы. Малейшее движение — сразу били. Я даже потерял сознание. Когда меня привезли в подвал, бросили на пол и запретили поднимать голову, кровь из разбитой головы стекала мне прямо на лицо, причем настолько обильно, что они бросили мне какую-то тряпку и разрешили зажать рану.
       Где-то через месяц меня перестали бить по лицу и голове. Руки тоже берегли — кисти, запястья... Но оттого, что руки были притянуты проволокой к трубе, они онемели, и со временем начали образовываться глубокие гнойные язвы. Боевики даже пытались скрывать это потом, на пресс-конференции. Чтобы журналисты не видели.
       — Кто из боевиков впервые потребовал от вас сделать заявление перед журналистами?
       — Я хорошо помню двух человек из тех, которые чего-то от меня добивались. Было такое ощущение, что меня специально не забивали до смерти — для чего-то берегли, для чего-то я был им нужен. Первым мне представился так называемый начальник секретной службы безопасности Шамиля Басаева — Хасан.
       Охранники, которые нас охраняли, раз в неделю приносили литровую бутылку воды и заливали мне в рот. Я успевал проглотить, сколько мог, а они ставили бутылку рядом. Я сидел на бетонном полу со связанными руками, притянутыми проволокой к железной трубе, и не мог даже наклониться. Когда пытался это сделать, проволока еще сильнее сдавливала руки.
       После того как появился Хасан, даже охранники перестали меня бить. То есть он регламентировал обращение со мной: когда давать воду, чем кормить. А кормили нас так: через 3—4 недели нашего заключения стали давать одну сырую луковицу в день.
       Вторым был Мовсаев. Он представлялся мне как «начальник контрразведки вооруженных сил Ичкерии». О том, что это Мовсаев, я узнал много позже — через год после того, как вышел из плена. Товарища, с которым мы ехали, гаишники остановили за превышение скорости, мы зашли на пост, а там висел плакат с фотографиями чеченских террористов. Я сразу узнал лицо Мовсаева. Оно было перечеркнуто красным карандашом, но он там был, конечно, помоложе...
       — Как бы вы оценили уровень образования Мовсаева и Хасана: они были простыми людьми или хорошо подготовленными?
       — По-русски они говорили хорошо, а в остальном... Представьте, вам задают такой вопрос: «Что думает Путин, какие у него планы насчет войны в Чеченской Республике?». Когда ты говоришь: «Не знаю» — начинают бить. Когда придумываешь что-то и их это не устраивает — они продолжают бить. И прекращают, только когда говоришь то, что кажется им правдой, когда даешь им тот ответ, который их устраивает.
       — А какие ответы их устраивали?
       — Нам приходилось придумывать всякую ерунду. Приходилось говорить, что никто не хочет этой войны, что война — это смерть, разрушения, гибель ни в чем не виноватых людей. Повторять то, что нам говорили еще в школе. Приходилось говорить, что военные не хотят воевать, что в армии мало платят денег...
       — Как они заставили вас написать заявление?
       — Я тогда не мог ничего написать. У меня одно время одна рука не поднималась без другой. Я привык, что у меня руки всегда скованы наручниками, и когда с меня их сняли, поднимая правую руку, я поднимал сразу и левую. Возможно, они говорили о заявлении, но я сейчас плохо помню, что именно... Заявление, которое они потом демонстрировали на видеозаписи, было написано не мной. Они мне показали этот листок бумаги. Но что у них там было написано, никто из журналистов не спросил.
       — Когда они сообщили, что вы будете отвечать на вопросы журналистов?
       — Наверное, за час до пресс-конференции. После того как привезли на новое место. Все те вопросы, которые задавали потом журналисты, мне уже задавал Хасан.
       Технология моей «подготовки» была такая: он задавал вопрос, требовал ответа. Я ему отвечал, ответ ему не нравился, он начинал избивать... «Хорошо подумал? Подумай еще, я тебе даю пять секунд». Это он произносил во время побоев. В итоге он добивался «правильного» ответа. А на следующий день задавал опять тот же самый вопрос... Так происходило, я могу только предположить, примерно около месяца. Но при этом, я заметил, Хасан перестал бить меня по голове, хотя раньше бил без разбора.
       А еще было вот что: как-то вывели меня на белый свет (как раз я в первый раз увидел свет в декабре), привезли двух наших пацанов — восемнадцатилетних солдатиков, тоже пленных, и при мне отрезали им головы. Снимали на видеокамеру, а потом посадили меня возле телевизора и заставили несколько раз просматривать эту видеокассету...
       Собственно, на пресс-конференцию Хасан привез меня совсем в другое место. Там я встретил Мовсаева. Он ко мне добродушно отнесся. Дал мне открытую бутылку минеральной воды. Предложил покурить... А потом как бы невзначай поинтересовался: «А сколько ты не ел? Вас, наверное, не кормят?». Я говорю: «Кормят, но очень редко». — «А что вам дают?». «Луковицу», — говорю. «Да? Давай я тебя покормлю», — как бы по-дружески предложил. Накормил и после этого обеда произнес: «Сейчас приедут журналисты, ты знаешь, что отвечать. Но ты подумай, прежде чем что-то сказать, потому что у тебя есть семья, твой товарищ тут недалеко».
       Перед тем как приехали журналисты, мне в первый раз удалось помыть руки, в первый раз помыться. Достали где-то расческу, причесали меня. Надели на меня камуфлированную куртку, потому что, когда нас взяли, мы были в джинсах и футболках — вот в такой одежде нас октябрь, ноябрь, декабрь держали в неотапливаемом подвале. Вылили полфлакона одеколона, чтоб не слышно было запаха.
       Завели меня, когда в комнате уже находились журналисты. Состоялась эта пресс-конференция, но я долго не мог осознать, что она все-таки была на самом деле, потому что я пришел в себя уже в таком же темном и сыром подвале. Честно говоря, что конкретно отвечал, помню смутно... Как страшный сон какой-то.
       Пресс-конференция проходила в подвальном помещении, в комнате, где стояли стол, кровати... Переводчик хорошо говорил по-русски — молодой парень европейской внешности... Но среди всех, кого я там знал, было всего два человека. Это Мовсаев и Хасан. Других чеченцев там не было.
       Они представились журналистам. Комната была вместительной, и людей там было много, некоторые даже стояли. Среди журналистов были европейцы. И, по-моему, два человека из арабских стран. И все же вопросы задавал один человек или, может быть, двое, а остальные молчали. Сами боевики видеокамеру не использовали. По-моему, снимали меня только на одну видеокамеру.
       — Журналисты задавали заранее подготовленные боевиками вопросы или это были вопросы непредсказуемые? Прерывал ли их Мовсаев?
       — Я помню, однажды Мовсаев прервал журналиста, но он не по-русски говорил. Что именно он ему сказал, я не помню. Переводчик не переводил. На русском вообще никто из журналистов не общался. Вопросы звучали в основном на английском.
       — Боевики что-то говорили о вашей дальнейшей судьбе? После пресс-конференции они чего-то обещали?
       — Нет, никаких обещаний не давали. Постоянно Хасан обнадеживал, что скоро мои родственники приедут и состоится обмен. И если мы будем вести себя правильно, то будем жить... Честно говоря, я прислушивался к внешним звукам и молил летчиков, чтобы они сбросили бомбу на этот подвал.
       — А после пресс-конференции вы пытались задавать боевикам какие-то вопросы об Иванове и Пахомове?
       — Я был в таком положении, что даже рот не мог открыть. Но после пресс-конференции заметил, что бить стали меньше. Не привязывали к трубе. Начали выводить в туалет. Я знал, что в этом подвале только Пахомов. А этот чеченец, Висани, который попал в плен вместе с нами, умер от побоев. Человек пожилой, не выдержал. Мы слышали, как они вытаскивают его тело.
       — Вы думали о побеге?
       — Мы думали о побеге всегда. Всегда надеялись. Но нам поставили условие: если один попытается бежать, другому сразу отрежут голову. Как режут головы, я видел своими глазами... Кроме того, тогда бежать не было возможности.
       — Вас возили куда-то еще?
       — После пресс-конференции меня привезли к другому полевому командиру. Передвигаться я не мог — делал два-три шага и падал. Начали более или менее регулярно давать пищу, хотя пищей это назвать трудно. Полевой командир — чеченец среднего роста, лет 26—28, черные волосы, усы, европейские черты лица — подошел ко мне и сказал: «Теперь ты будешь у меня в гостях». Впрочем, условия содержания у него были такие же.
       После Нового года, когда боевики, выходя из Грозного, потащили меня с собой, я увидел Пахомова. Мы встретились с ним абсолютно случайно, когда им было необходимо проделать проход в минном поле. Для этого нас пустили вперед. Первым шел я. Владимир — в 10—15 метрах сзади с таким расчетом, что если я подорвусь, он продолжит...
       Как мне удалось узнать позже, из Грозного тогда вышли около пяти тысяч боевиков. Они собрались в городской промышленной зоне и дожидались темноты, чтобы пройти мимо наших постов. Нас с Владимиром соединили в передовой группе. Там было порядка 20—25 человек. Из города они выходили в южном направлении, через поселок Ермоловский.
       Городская окраина, степь, одиноко стоящие деревья, речушка, железнодорожная насыпь, глубокие овраги. Как потом выяснилось, мы с Владимиром находились у одного полевого командира, но в разных группах. Второй раз мы встретились с Пахомовым уже под Улускертом...
       — Как вам удалось бежать?
       — Меня постоянно контролировали. Два-три человека за меня отвечали, как, впрочем, и за Владимира в другой группе. Они ни на шаг не отходили. Если банда где-то надолго останавливалась, нас заставляли обхватывать дерево руками и надевали наручники.
       Под Улускертом попали под артиллерийский огонь. Разрывом снаряда был ранен полевой командир, который отвечал за меня и Владимира. Боевики были больше всего обеспокоены здоровьем своего полевого командира и утратили контроль над нами. Ночью, когда им надо было прорываться, мы с Владимиром нашли подходящий момент уйти с тропы, укрыться в воронке. Может быть, они и пытались нас отыскать, но не нашли.
       О гибели Зарико Амирановича Иванова мы узнали позже, только когда оказались в госпитале. А тогда — никакой информации. Да и раньше тот же самый Хасан задавал мне вопросы по поводу Зарико Амирановича: кто он такой, почему у него такое странное имя и где он сейчас?
       В воронке мы оказались в предрассветных сумерках, а когда пошли в противоположном направлении, солнце стояло уже высоко. Двигались в сторону Улускерта по той же протоптанной бандитами тропе, но в обратном направлении. Честно говоря, я не предполагал, как можно попасть к своим. Конечно, вид у нас был тот еще — полгода не мыться, не стричься, не бриться. Мы ничем не отличались от боевиков. Честно говоря, мы даже к своим боялись выходить. Могли же убить, приняв за боевиков.
       По дороге нам удалось завладеть оружием. Не знали, сколько нам придется выходить к своим, просто пытались выжить. Нужны были теплые вещи, продукты, оружие. Все это мы собирали у убитых боевиков, которых свои не успевали похоронить.
       Когда пробирались к Улускерту, встретили группу боевиков. Они хоронили кого-то. Терять нам было уже нечего, и мы открыли огонь из того оружия, которое подобрали. В ходе этой перестрелки я был ранен. Прострелили обе руки...
       На второй или третий день нашего пути заметили костер и следы пребывания наших солдат: окурки, обертки от сухого пайка. Так мы поняли, что это был наш костер, а не боевиков. И чтобы свои нас не расстреляли, мы нашли палку, сделали из портянки флаг. Оружие, боеприпасы и все, что подобрали, сложили в укромном месте. Владимир остался там, а я с перебинтованной рукой и с этим флагом пошел вдоль тропы. Меня окликнул наш часовой, я все ему объяснил, о нас сообщили нашему командованию.
       Это был разведвзвод Рязанского воздушно-десантного полка... После выхода к своим я сразу попал в госпиталь. Полгода пришлось потратить на лечение. О том, что со мной было, я рассказал своему руководству. После госпиталя, когда я научился заново писать (да, именно так, пришлось учиться ходить, пришлось учиться писать, а моему другу пришлось учиться разговаривать — он заикался очень сильно), я изложил все в виде короткого отчета.
       — Операция по вашему захвату боевиками была тщательно продумана. Кто мог проинформировать их о том, что готовится ваш выезд? Чем завершилось служебное расследование?
       — Я не знаю. С кем разговаривал Зарико Амиранович до нашей поездки, я тоже не знаю. Кто знал о том, что мы поедем, мне сейчас трудно предположить. И говорить, что это — утечка информации, не могу. Но, мне кажется, в жизни случайностей не бывает.
       То, что мы остались живы, — это судьба. Когда проходил медобследование, рентгенографию, врачи обнаружили, что сломаны четыре ребра. Причем за время плена они успели срастись немного со смещением обломка внутрь легких. Три раза была сломана челюсть, травма головы, руки простреленные... По состоянию здоровья я уже не мог продолжать службу в Вооруженных силах. Уволился в запас летом 2002 года после курса реабилитации. А душевно... Просто хотелось бы все это забыть. А поскольку такое не забывается, стараюсь представить, что все это было не со мной.
       
       
Того, что пережил Алексей Галкин, не пожелаешь никому, но после его рассказа, который объяснил многие обстоятельства появления на свет видеокассеты с «признанием» офицера ГРУ, у нас все же возникли некоторые вопросы к руководству армейской спецслужбы. Дело в том, что Алексей как младший офицер может не знать всех деталей этой истории, а вопросы возникают весьма и весьма серьезные, и основной из них — кто подставил сотрудников Главного разведывательного управления Генштаба и какие обстоятельства этому способствовали?
       1. Захват старших лейтенантов Галкина, Пахомова и полковника Иванова был хорошо спланирован. Их поджидали в машине на обочине на территории Чечни, поэтому история с чеченским братом, которого нужно было встретить на КПП, выглядит по меньшей мере странно, не исключено, что это легенда, а настоящую цель поездки знал только старший — погибший полковник Иванов?
       2. Если принять тот факт, что российский блокпост в Чечне охраняет исключительно сам себя и никто из него не высунется, даже если в ста метрах будут кого-то резать, то почему трое легко вооруженных офицеров спецслужбы, к которой у боевиков особый счет, в глухую ночь сочли возможным углубиться на чеченскую территорию да еще с удостоверениями в карманах? Для того чтобы опытный офицер в чине полковника пошел на такое, рискуя жизнью двух своих подчиненных, ему нужны веские причины и серьезные гарантии безопасности. Что же это было: обычная армейская безалаберность или какие-то сложные взаимоотношения офицера ГРУ с «противоположной стороной баррикад», которые и позволяли полковнику Иванову до последнего момента чувствовать себя уверенно?
       3. Почему полковник ГРУ Иванов после захвата исчез таким странным образом, что даже Хасан — начальник секретной службы Басаева (величина среди боевиков не последняя) — не знал, где он находится, и спрашивал об этом у Алексея Галкина? Как будто захват осуществляла одна банда, вполне удовлетворившаяся пленением полковника Иванова, а пресс-конференцию и прочие пропагандистские акции устраивали другие боевики...
       4. К чему привело служебное расследование этого чрезвычайного случая: допросили ли чеченского брата Висани, которого должны были встретить на КПП, найдены ли виновные в утечке информации и вообще исследованы ли все странные обстоятельства этой истории?
       5. Кто подсказал боевикам идею захватить сотрудников ГРУ и устроить «пресс-конференцию»? Кому это было выгодно и зачем?
       
       
Вывод в любом случае неутешительный. Обстоятельства сложились так, что под ударом оказались три офицера ГРУ — самой закрытой на сегодня спецслужбы. И это заставляет задуматься о том, все ли в порядке за плотным армейским занавесом? Ведь если бы противник был несколько умнее и провел пресс-конференцию грамотно, без ляпов, этот инцидент мог бы иметь далеко идущие последствия не только для самой спецслужбы, но и для государства.
       
       
Интервью с офицером Алексеем Галкиным будут показаны в телепрограмме Первого канала «Человек и закон».
       Авторские оценки газеты и программы могут не совпадать, но, поскольку все мы заинтересованы в установлении истины, считаем, что увидеть непосредственного участника трагических событий и оценить обстоятельства, которые им сопутствовали, безусловно, важно.
       
       Беседовал Роман ШЛЕЙНОВ
       Полный текст интервью можно взять здесь
      
Комментарий психолога
       Мы показали обе видеозаписи специалисту в области практической психологии Михаилу ИСТОМИНУ с тем, чтобы он оценил состояние Алексея Галкина как во время первого интервью, так и в ходе второй беседы...
       — Очевидно, что во время «пресс-конференции» офицер находился в состоянии пролонгированного (то есть длительного) шока. Поэтому его речь изобилует штампами, фразы произносятся автоматически – он не полностью отдает себе отчет в том, о чем говорит.
       Расширенные зрачки, бедная мимика и застывшая маска спокойствия на лице позволяют сделать вывод о том, что этот человек либо находится под воздействием наркотических препаратов, либо на нем сказывается травма головного мозга, которую он мог получить, например, вследствие контузии или длительных побоев.
       Он находится в достаточно истощенном состоянии. Как известно, следствием длительного голодания могут быть некоторая заторможенность, эмоциональная бедность реакций. В таком состоянии человеку абсолютно все равно, что происходит с ним и вокруг него. В целом можно сказать, что офицер находится под полным контролем тех, кто его удерживает. Он эмоционально сломлен, физически истощен и неадекватен.
       Во время второго интервью можно заметить, что офицер тщательно взвешивает свои слова, опасаясь сказать лишнее. Он тоже находится под контролем, но иных обстоятельств.
       Его могут сдерживать приказ, чувство долга, какие-то договоренности, обещания. Воспоминания для него болезненны, поэтому ему хочется как можно быстрее закончить интервью, которое, судя по всему, он дает также не по своей воле, а в силу какой-то необходимости. Он испытывает внутренний дискомфорт от того, что ограничен в плане принятия самостоятельных решений и полностью зависит от чужой воли.
       Нервный тик, определенные мимические реакции позволяют сделать вывод о том, что человек пережил и переживает серьезную травмирующую ситуацию и находится на грани нервного срыва.
       
       
02.12.2002
       

Отзыв





Производство и доставка питьевой воды

№ 89
2 декабря 2002 г.

Обстоятельства
Дело Лимонова. PR на Первом телеканале
Подробности
День Палестины пришелся на пятницу
Личное дело
Мой соперник - Проханов
Стрелы гламура. Как в лаковом журнале лакируют действительность
Расследования
Как с помощью судейских в Краснодарском крае решают проблему криминальных иномарок
Министерство природных ресурсов регистрирует браконьерские суда как «лодки»
Дело Буданова: новейшая мифология. Правда далеко не так красива
Специальный репортаж
Гексогеновый след. Показания сотрудника ГРУ Алексея Галкина:
   • 1999 год. «Наша группа готовила диверсии в Чечне и Дагестане»
   • 2002 год. «Признания о взрывах домов в Москве и Дагестане я дал под пытками»
Отдельный разговор
По итогам переписи населения в России создана крупнейшая партия власти
Государство имени Чичикова
Ревизские сказки
Общество
Террор после «Вихря». Античеченское сумасшествие
Жеглов или Шарапов? Чья позиция победит в российской милиции?
Милосердие
Хорошему человеку нужна поддержка
Продолжение трагедии сочинской красавицы Элеоноры Кондратюк
Власть и люди
Минобороны отвоевало Ивановский детский дом
Власть
Российская власть: от мочения в сортире до малых дел
Загляните в «семейный» альбом: там лица сегодняшних «питерских»
Власть и деньги
Как стать миллионером? История человека, который на несколько дней сумел стать олигархом
Московский наблюдатель
«Съестных» палаток в Москве не будет
Ультраполярный сюрприз
Точка зрения
Отличные парни отличной от всех страны. Виктор Шендерович
Новости компаний
«Газпрому» труба?
Навстречу выборам
Рахимова вынудили остаться президентом
Инострания
Премьер-министр Бельгии отвечает на вопросы «Новой газеты»
Мир и мы
Закрытое окно в космос
Образование
Парад солнечных зайчиков
Спорт
Мочилово на экспорт. Драки футбольных фанатов пользуются большим спросом
У Лазутиной и Даниловой отняли лыжи
В Сестрорецке открывают памятник Всеволоду Боброву
Украинский след в «деле Сычева»
Французские мушкетеры против Калашникова
Телеревизор
Маленькая ТЭФИ: телекритики вручают свои призы
Вольная тема
Андрей Битов. Хроника хмурого утра
Сюжеты
Пусти петуха горло драть. Ему это жизненно необходимо
Свидание
Александр Пряников: Человек должен брать в руки микрофон, только когда ему есть что сказать людям
Библиотека
Неодноразовые книги. От них можно подхватить вечные ценности
Кинобудка
Венсан Перез: Был напуган просторами русской литературы
Театральный бинокль
Константин Хабенский: Между работой и волком
Фестиваль спектаклей в «Школе драматического искусства»
К сведению…
На винном фронте без перемен

ГОЛОСУЙ!!!

АРХИВ ЗА 2002 ГОД
96 95 94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 36 35 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
23-24 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ


<a href=http://www.rbc.ru><IMG SRC="http://pics.rbc.ru/img/grinf/getmov.gif" WIDTH=167 HEIGHT=140 BORDER=0></a>


   

2002 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100