NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

ВОЛЬФГАНГОВНА И СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ
Святочный рассказ рубежа веков

       
       Номер был уже подписан, когда Петрушевская все же прислала свой новый, написанный по нашей просьбе рассказ. И вот он — перед вами.
       Поздравляем Людмилу Стефановну с наступающим Новым годом и присуждением ей премии «Триумф»!

       
Людмила Петрушевская       
Собственно говоря, надежд на брак у Татьяны Вольфганговны не имелось никаких. Шел уже тысяча девятьсот шестьдесят пятый год. Ей должно было исполниться тридцать лет!
       Начать с внешности (Татьяна была похожа на Гете, в честь которого, кстати, ее бабушка неосторожно назвала своего единственного сына). Татьяна Вольфганговна получилась — в результате скрещения французской линии с русской старообрядческой династией купцов — девушка сухопарая, верующая, носатая, с небольшими честными глазками. Работала она на фабрике игрушек в сугубо женском коллективе и из имущества имела только койку в бабушкиной комнате, часть шкафа, книжные полки числом три штуки и небольшой письменный стол, утыканный шляпками гвоздей (поработал в семилетнем возрасте братик: это была семейная легенда, как его оставили одного с только что купленной мебелью, — мама очень плакала об испорченном столе).
       В другой комнате жили родители и маленький, но тоже уже носатый племянник, то есть полный боекомплект. У старшего брата с женой имелся диванчик на кухне, на этом перечень можно прикрыть.
       Все у данной семейки было в прошлом — свои пароходы на Волге, ткацкие фабрики, министры-кузены, усадьбы и собственные издательства. Сохранилась, однако, родня в Париже, которую тщательно скрывали и писем от которой боялись как огня. Дед-то остался в вечной мерзлоте в ста пятидесяти километрах от Ванинского порта, перевал Подумай, русский штат Колыма.
       Семейство упорно отрицало свои корни, на фотографиях были грубо стерты, в частности, портреты Николая Второго, невинно висевшие за спинами, допустим, выпускников гимназии.
       Была одна легенда, согласно которой прадедушка Митя под Новый, 1919 год возвращался в лютый мороз домой. Ему встретился пьяный солдат. Солдат велел прадедушке снять шубу и шапку, потом попросил подержать винтовку и, качаясь, напялил прадедову доху, а шинель, так и быть, оставил ограбленному. Когда прадедушка Митя явился домой к новогодней елке в обличье красноармейца, кухарка чуть не выперла его с порога. Набежала семья, с Мити быстро сволокли шинель и шишак, подозревая нехороших насекомых. Шинель хотели выкинуть. Однако больно тяжеленька она показалась старушке кухарке. И из карманов выгребли две кучи разномастных драгоценностей (бижу, как их определила старая барыня). Потом кухарка, легендарная Катерина, ходила меняла их на жиры и мешочки муки, не доверяя субтильным хозяйкам.
       Татьяна знала обо всех этих сказках и молчала, так уж была воспитана. В семье имелась одна драгоценность — бабушкины сережки, золотые, с ростовской финифтью, т. е. фарфоровые подвесочки с рисунком. Серьги бабушка держала в комоде в запертой шкатулке.
       Далеко Татьяна Вольфганговна не продвинулась, в институт не прошла, хотя французскому и немецкому бабушка Вава ее обучала. Окончила курсы и стала разрисовывать кукол. Единственный талант был у нее к гимнастике. Но и тут она не выделилась ничем, второй разряд был ее потолком: больно высокая вымахала.
       В описываемое время Татьяна Вольфганговна по субботам и воскресеньям вела в клубе фабрики занятия по так называемой пластике. Бабушка Вава в детстве ходила на какие-то курсы по методе Айседоры Дункан и сохранила выправку, методику и ноты, и сама долго преподавала это дело, пока не слегла. Тане оно досталось по наследству. Девочки, босые, в белых туниках, изображали какие-то вакхические танцы, и Татьяна носилась вместе с ними, воздевая к потолку свои гибкие руки. Дети не могли выговорить ее отчество никаким образом — у них получалось что-то вроде лая и не совсем прилично. Она звалась просто тетя Таня.
       
       
Теперь — второй персонаж этой истории, маленький крепыш, похожий на безрогого телка, — Сергей Иванович. А он, в свою очередь, преподавал в данном клубе рисование. Он был фронтовик и художник без места, окончил училище, картины писал под кровать, а зарабатывал свои гроши именно по клубам.
       Дети его любили и боялись. Буквально трепетали. Единственное, он почти не имел времени рисовать сам и потому вечно таскал при себе альбом. В любую свободную минуту он присаживался и делал наброски. У него была идея написать большое полотно на выставку. Но тема была совершенно «неподходявая» (по его собственному выражению) для тех времен: он обожал Борисова-Мусатова, объединение «Голубая роза» и вообще другую эпоху. У него был любимый учитель, который окончил ВХУТЕМАС и втайне внушал своим ученикам дореволюционные идеи. Правда, Сергей Иванович скрывал такие свои вкусы: живо бы погнали вон изо всех клубов.
       Его картина должна была изображать пруд и нежных девушек в венках на берегу. И старую усадьбу вдали на горке: колонны, сирень, бирюзовые закатные небеса, розовый отблеск вечерней зари — эх!
       Сам Сергей Иванович, даром что небольшого роста, был из старого дворянского рода, разве что папаша его явился из голодной Николаевской области в двадцатые годы учиться и женился на мамаше, которая была дочь лишенцев, ее семью к тому времени сильно уплотнили, выселив в комнату на Пречистенке в бывший собственный шестиэтажный доходный дом. Этот приехавший папаша Сергея Ивановича, Иван, утверждал повсеместно, что чист в смысле происхождения, т.е. что он из сельской бедноты, и под это дело вошел в партию и занял еще одну комнату для семьи. Однако дальнейшее показало, что после развода с мамашей папаша быстро покатился вверх по служебной лестнице, поменял комнату на бо€льшую и съехал вон, стал профессором марксизма-ленинизма, парторгом и т.д., то есть или оказался самородком, или все-таки был иного происхождения. Мамаша однажды сказала Сереже, что Иван (она называла мужа «Иван») не тот, за кого себя выдавал.
       Там были какие-то темные дела, чуть ли не сбежавший на юг белый офицер с беременной женой. Офицера этого красные шлепнули на дороге, жену взяли в обоз, где она вскоре родила. Вот так на самом деле и появился Иван, по отчеству Фомич, поскольку отрядом командовал некто Фома, позднейший муж подобранной. По легенде, Фома воспитывал Ивана революционной рукой.
       А Сережа, сын столь разных родителей, так и вырос в собственном дедовом доходном доме, в комнатке 12 метров в коммуналке на двадцать пять персон, где его соседом после войны оказался скрипач из консерваторской школы — находчивый еврейский мальчик: он оборудовал свою койку железными мисками с водой. В них он засунул ножки кровати, чтобы клопы не лезли к нему наверх и тонули бы все как один в мисках. Свое изобретение он охотно демонстрировал. Клопы же в дальнейшем, как оказалось, обнаружив блюдца с водой, пошли на таран: полезли по потолку и сваливались на умного маленького скрипача сверху, с высоты четырех с половиной метров, и затем дневали в матрасе. Додя впоследствии стал звездой Берлинской филармонии, солистом и дирижером, но это произошло не скоро.
       Сережа, таким образом, жил под звуки скрипочки из-за стены. Из года в год звук становился все качественнее. Но Сережа никогда так и не сказал маленькому Додику, что он играет лучше, чем Ойстрах по радио. Сережа был молчаливым, пришедшим с войны парнишкой. Мать его тоже говорила мало — то ли по природе, то ли их ко всему приучила советская власть, в частности в лице майора КГБ Калиновского, который, вселившись в папашину комнату по обмену, всегда чистил сапоги, задирая ногу на столик у их с Сережей двери. Мама Сережи горбатилась машинисткой, родных не осталось. Сережа перед войной, лет в тринадцать, пошел в районный Дом пионеров, в кружок рисования, где и встретил титана Серебряного века, своего учителя.
       
       
Для будущей картины Сергей Иванович все собирал и собирал материал, пока однажды, в декабре, его не вызвал Савва, директор клуба.
       — Поможешь там девочкам из кружка пластики, они требуют какую-то декорацию к своему концерту на Новый год. Достали мы им бязи двадцать метров. Так уж прямо нету моей мочи! — вдруг воскликнул этот темпераментный толстяк. — Сделал доброе дело — седлай коня! Как говорится, провертели башку! Ковер им другой сразу амором подавай! Пианино — настройщика! Все под Новый год! Эта вобла сушеная!
       — Какая вобла?
       — Татьяна Вольфганговна, — запнувшись, пролаял Савва. — Эта, длинная.
       — А, — ответил Сергей Иванович и пошел в зальчик, где занимались пластикой.
       Уже издали сквозь музыку был слышен легкий топот множества ног. Настолько легкий и невесомый, что как будто бы это были вереницы танцующих кошек. Пианист играл что-то знакомое, из детства — «В лесу родилась елочка». У Сережи защемило сердце. Додик уехал в апреле. Мама умерла полгода назад. Новый год будет без них… Мама так любила испечь пирог с капустой, он у нее получался легкий-легкий. Додик обожал мамины пироги.
       Он вошел. Навстречу ему по полуистертому красному ковру, приплясывая на цыпочках и при этом обернувшись к пианино, летела с поднятыми вверх руками девушка в белом.
       — Вы к кому? — вдруг увидев его и остановившись, сказала девушка. — Вам кого? Сюда нельзя!
       У пианино толпились тощенькие, как цыплята, девочки, все до единой в белом и тоже босые.
       Да. И пруд с отражением кустов, и лиловая сирень, и розовеющие колонны на закате, и зеленое вечернее небо…
       — Будьте добры, покиньте нас, — говорила тем временем чудесная девушка подходя. У нее были бледные щеки и слегка растрепанная кудрявая головка. Босые ноги идеальной формы выделялись на темно-красном ковре, сияя, как мраморные слепки. Она стояла перед ним, возвышаясь, словно бы богиня.
       — Савва, — после паузы вымолвил Сергей Иванович.
       — Это дирекция, второй этаж.
       — Савва… декорации… — произнес Сергей Иванович с трудом.
       — Что «Савва... декорации»?
       — Велел.
       Она оглянулась на пианиста. Молодой человек с шапкой кудрявых волос (вылитый Додик) махнул рукой:
       — Ну мы Савве говорили, что нужны настройщик, ковер и художник. Так вы кто?
       — Это… — сказал Сережа.
       — А, — выдохнула, вдруг неизвестно почему заволновавшись, девушка. — Вы… декорации?
       Сережа кивнул.
       Ему велели снять сапоги. С войны Сергей Иванович ходил только в сапогах. Хорошо, что носки были целые и чистые.
       Ему объяснили, что нужно.
       Ему показали двадцать метров солдатской бязи, сшитые по размерам сцены.
       Всю ночь он ворочался на своем топчане.
       Затем директор Савва вынужден был выписать Сергею Ивановичу краску. На складе были желтая, грубо-зеленая и ярко-синяя, в которую красили обычно кухни с добавлением белил. Вот белил-то как раз и не было.
       Сергей Иванович на свои последние купил недостающее.
       Пять ночей, вплоть до субботы, Сергей Иванович малевал декорацию.
       Ночь она сохла.
       К утру он ее повесил и никуда не пошел — все равно сегодня занятия по рисунку, и вечером должен быть концерт.
       ОНА пришла в три часа дня. Открылась дверь, и вместе с боем часов на Спасской башне (так ему показалось, а на самом деле это билось его сердце) появились тонкий силуэт, бледное лицо. Серые глаза вдруг вспыхнули:
       — Боже! Какое чудо! Усадьба! Пруд! Сирень!
       Она снимала варежки, пальто, а сама все смотрела на декорацию Сережи, не в силах оторвать от нее своих небольших сияющих глаз. Она была похожа теперь на какой-то из портретов Тернера — нежное продолговатое лицо, нос с небольшой горбинкой, туманный взгляд…
       — Я вас буду писать, — вдруг произнес он те самые слова, которые приходят на ум каждому художнику, которому надо приударить за девушкой.
       Она ему что-то радостно ответила.
       Тем же вечером он привел на концерт свой выводок — десяток детей с папками. Найдя Татьяну за кулисами, он ей коряво объяснил, что его ученикам необходимо рисовать живую натуру в движении. Потом спустился в зал, к мамам и бабушкам выступающих, и сел в первом ряду, держа на коленях заветный толстый альбом. Сергей Иванович буквально следовал глазами за танцующей Татьяной Вольфганговной. Глаза у него бегали, как шарики пинг-понга, туда-сюда: в альбом — на сцену. Зарисовал почти всю бумагу.
       Дома, ночью, Сергей Иванович наконец натянул холст на подрамник и начал писать портрет Татьяны Вольфганговны.
       Стоит ли говорить, что после концерта он дождался Татьяну и проводил до самого подъезда. Они оба всю дорогу молчали. У дверей Сергей Иванович взял ее за варежку и прижал эту варежку к своей груди обеими руками.
       
       
В Новый год дело было уже сделано, Сергей Иванович сидел у своей любимой в маленькой комнате и кургузо беседовал с ее бабушкой Верой Дмитриевной. Вдруг выяснилось, что эта бабушка знавала семью его бабушки, нашлись даже какие-то (в пятом колене) общие родственнички Синцовы — ничего хорошего, кстати.
       — Москва — такой маленький город, — удовлетворенно говорила неходячая бабушка, сидя в кровати. — У нас были мануфактура и пароходы, эфто у дедовой родни в Нижнем, а у бабушки — тверское поместье, таврические земли. Дача в Крыму сгорела. Дед был товарищ министра, адвокат… А у вас был генерал-губернатор со стороны прадеда… Киевский, кажется… Вы скрывали, конечно, но мы-то знали! А с вашей бабушкиной стороны ее бабка из города Нассау какая-то мелкая баронесса… Да половина — все немцы у вас в роду, — горделиво произнесла бабушка. — Но мы вас не осуждали. Я сама преподавала немецкий.
       Неожиданно для себя Сергей Иванович произнес на этом языке некоторую фразу, которая вдруг всплыла в его памяти. Май сорок пятого года, Потсдам. Сергею Ивановичу как раз исполнилось накануне девятнадцать лет…
       Из соседней комнаты внезапно так чудесно запахло, что у Сергея Ивановича заболело под щеками и выступила слеза.
       — Опять у них пирог с капустой перестоял! — покачала головой бабушка.
       — Доннер веттер, — откликнулся Сергей Иванович.
       — Я-я, — подтвердила бабушка и помолчала. — Вы знаете, — вдруг заговорила она, — у нас был такой смешной случай. Мой папа Дмитрий Николаевич шел как-то из своей адвокатской конторы… Дело было, как сейчас, под Новый год… Под девятнадцатый, кажется. При новом уже прижиме. Папа Митя потом умер в Бутыгичаге, Царство ему Небесное…
       И бабушка рассказала Сергею Ивановичу всю историю про доху, но мы уже с вами ее знаем.
       Затем бабушка велела ему достать из комода шкатулку, открыла ее ключиком, вынутым из недр халата; ключик же был привязан на грязноватом белом шнурке (явно из-под довоенных парусиновых туфель) к булавке, приколотой с изнанки кармана.
       Сергею Ивановичу живо припомнилась старушка мама, которая все карманы закалывала булавками, свято хранила старые ключи и благоговейно относилась к картонным коробкам из-под макарон…
       Затем на свет божий явились две сероватые тускло-голубенькие сережки с золочеными дужками.
       — Это вам с Таней на квартиру. Я берегла. Кто ей поможет в эфтом деле, кроме меня. Кооператив построите. Я скоро уйду, комната освободится, эфти поживут хоть не на кухне.
       Сергей Иванович отвел глаза. Сережки стоили ровно три копейки в базарный день. В училище им преподавали ювелирку.
       Бабушка говорила:
       — Я тороплюсь, не ровен час. Эфто тесто с масляной краской ты смоешь керосином. Там внутри бриллианты. Понял? Только ты будешь знать этот секрет. Таня немедленно все раздаст. Ты уже сделал ей предложение?
       — Да, вчера.
       — Она мне призналась. Я же вижу, что с ней происходит. Не спит. Так что это ее приданое.
       Глаза бабушки сияли. Она вдруг громко заорала:
       — Кушать подано?! Сколько можно! Хочу шампанского и дьявольски хочу винегрета!
       И она вложила в руки Сережи коробочку своими холодными лапками. И пожала.
       
       P.S. Недавно я надписывала книги двум внукам Татьяны Вольфганговны и Сергея Ивановича. Внуки, Вава и Митя, носились как бешеные с игрушками: из дома только что уехала шумная французская родня…
       
       Людмила ПЕТРУШЕВСКАЯ
       
26.12.2002
       

Отзыв





Производство и доставка питьевой воды

№ 95
26 декабря 2002 г.

Обстоятельства
Встретиться у Двух капитанов. История каверинских Кати и Саши из «Норд-Оста»
Подробности
Советскому Союзу было отмерено ровно 69 лет
«Тушите свет!»
Новогоднее обращение Хрюна и Степана к народу и его слугам
Наши даты
Игорь Домников. Охватите меня чувством радости
Олег Жадан. А вчера...
Личное дело
Какие скидки в Кению в связи с терактом?
Специальный репортаж
С легким взрывом! Испытание петард и фейерверков
Общество
Богатые и бедные россияне на пороге 2003 года
Люди
Маргарет Тэтчер. Что не надо делать, чтобы стать Великой
Власть
На сколько конкретно процентов слово изреченное есть ложь
Экономика
Кредитная история как новая графа в анкете гражданина России
Бомжу кредит не дадут, а небомжу есть что терять
Спорт
Единица надежности: Овчинников С.И.
Телеревизор
Огней так много голубых
Тогда же 10 лет назад
Вольная тема
Кошкин дом на козьей тропе
Дорожная лирическая
Случай на советско- американской границе
Виктор Шендерович. Щелкая пультом
Сюжеты
Владимир Леви. Договор с судьбой
Что точно будет в новом году
Как я стала звездой №...
Свидание
Вилле Хаапсало. Гамлет весом 135 кг
Библиотека
Людмила Петрушевская. Вольфганговна и Сергей Иванович
Музыкальная жизнь
Попсовый прикид — «горящая шапка»
Топ10 — плагиат
За-за-за Родину!

ГОЛОСУЙ!!!

АРХИВ ЗА 2002 ГОД
96 95 94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 36 35 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
23-24 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ


<a href=http://www.rbc.ru><IMG SRC="http://pics.rbc.ru/img/grinf/getmov.gif" WIDTH=167 HEIGHT=140 BORDER=0></a>


   

2002 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100